Линна: Новая жизнь

Глава 40. Баня, буквы и старик напротив

Баню топили по субботам.

Так у нас повелось после первой зимы: в будни — работа и печь, в субботу — баня, в воскресенье — тише, как говорила мама. Баня была не просто помыться. Баня была как перезагрузка: смыть с себя неделю, дым, золу, усталость и чужие слова.

Папа топил баню с утра. Он любил делать всё заранее, чтобы потом не суетиться. Торен носил воду и ругался, что вода тяжёлая, а папа отвечал, что жизнь тоже тяжёлая, но ты же её тащишь. Торен ворчал — и тащил.

Я помогала по-своему: таскала маленькие ковшики, раскладывала чистые тряпки, приносила мамино мыло и наши пахучие мешочки с травами — чтобы пар был не только горячим, но и мягким.

Бим крутился рядом, нюхал, пытался залезть в предбанник, и мама каждый раз говорила одно и то же:

— Бим, ты не человек. В баню нельзя.

Бим делал вид, что понимает, и садился у двери, как охранник. Потом всё равно пытался сунуть нос внутрь, когда дверь открывалась.

После бани всегда наступал тот вечер, который я любила больше всего.

Дом становился тихим. Волосы пахли дымом и травами. Кожа — чистая, горячая. Даже папа переставал быть каменным и становился просто человеком: сидел за столом, ел, слушал, как мама рассказывает, кто что сказал у колодца, и иногда даже улыбался.

В тот вечер мы помолились — как всегда, коротко. Не длинными словами, а привычкой.

Папа сказал:

— Истоки, держите дом.

Мама добавила:

— И детей.

Торен пробормотал:

— И Бима.

Мама посмотрела строго:

— Бим — тоже.

И мы сели за стол.

На столе была каша, хлеб, кусок солёной рыбы и мёд — маленькая радость после бани. Торен ел так, будто его неделю не кормили, папа — спокойно, мама — между делом, всё равно следя, чтобы никто не пролил и не намазал мёд на лавку.

Я сидела, крутила ложку и вдруг поняла, что хочу спросить.

Не про игрушки. Не про ярмарку. Не про плитку. Про маму.

— Мам, — сказала я осторожно, — научи меня разбираться в растениях.

Мама подняла глаза.

— В каких растениях? — спросила она.

— Во всех, — честно сказала я и тут же добавила по-детски, чтобы не звучать слишком взросло: — Чтобы знать, что можно рвать, а что нельзя.

Мама прищурилась.

— Зачем?

Я почувствовала, как у меня горят уши. Потому что ответ был простой и очень детский. И я сказала его.

— Хочу быть как ты.

Мама замерла. На секунду у неё лицо стало таким, будто она не знает, куда деть руки.

Папа кашлянул, отвернулся к окну, но я видела: он слушает.

Торен фыркнул:

— Я тоже буду как папа. И буду строгать.

— Ты сначала научись строгать, а потом как папа, — сказала мама автоматически, но голос у неё стал мягче.

Она посмотрела на меня и сказала уже серьёзно:

— Хорошо. Научу. Но чтобы разбираться, надо не только нюхать и смотреть. Надо… — она поискала слово, — надо помнить. А память лучше держится, когда записываешь.

Я оживилась:

— Я буду записывать!

Мама вздохнула:

— Вот именно. Записывать. А ты читать умеешь?

Я замерла.

Читать я не умела. Тело Линны — точно нет. А моя взрослая память… она помнила буквы Земли. Здесь буквы другие. Здесь даже вывески на лавках в городе были не как у нас. Я могла угадывать по рисункам, но не читать.

Папа сказал, не поднимая головы:

— Мы с мамкой только азы знаем. Я — цифры и пару слов. Она — молитвы и метки.

Мама кивнула:

— Я могу тебя научить как у нас, но это будет мало. А если хочешь по-настоящему — нужен грамотный.

Я опустила глаза в кашу. Внутри поднялась знакомая, взрослая злость: ну конечно, опять ограничение. Но тело Линны не хотело злиться. Оно хотело найти выход.

И я нашла его.

— Пап, — сказала я и подняла голову, — когда ты поедешь в город… привези мне букварь.

Торен поперхнулся:

— Бук-что?

— Книжку с буквами, — объяснила мама.

Папа посмотрел на меня внимательно, как будто пытался понять, не слишком ли это.

— Зачем тебе? — спросил он.

Я сказала правду, но простую:

— Чтобы читать. И писать. Тогда я буду записывать травы. Как мама.

Мама снова замерла — и на этот раз улыбнулась:

— Ранн, привези. Если найдёшь.

Папа буркнул:

— Найду.

Торен тут же заявил:

— А мне тоже!

Мама посмотрела на него:

— Тебе сначала научиться сидеть на месте.

— Я могу! — возмутился Торен.

Папа хмыкнул:

— Ты можешь сидеть на месте ровно столько, сколько еда на столе.

Мы засмеялись, и разговор будто стал обычным. Но внутри у меня уже появилась цель: буквы.

Папа поехал в город через неделю. Вернулся поздно, уставший, с мешком соли, железом и… свёртком ткани.

Он молча положил свёрток на стол, а потом достал тонкую книжицу — не толстую, не красивую, но настоящую. Бумага грубая, буквы — чёрные, странные, с завитками и палочками, как будто их рисовали не рукой, а веткой.

— Вот, — сказал папа. — Букварь. Дорого, зараза.

Я взяла книжицу и почувствовала, как у меня в груди становится жарко. Это было как ключ. Не к замку — к миру.

Я открыла первую страницу.

И поняла, что ничего не понимаю.

Буквы были не наши. Не русские. Не латиница. Совсем другие: одни похожи на крючки, другие — на маленькие домики, третьи — на переплетённые палочки. Я смотрела на них и чувствовала себя глупой. Взрослая я привыкла читать без усилия. А здесь я была ребёнком, который начинает с нуля.

Мама заглянула через плечо.

— Я знаю вот эти, — сказала она и показала три знака. — И вот этот. Это вода. А это дом. А это хлеб.

— А остальные? — спросила я.

Мама пожала плечами:

— Остальных я не знаю.

Папа сказал:

— В деревне грамотных мало. Но есть один.

И посмотрел в окно.

Я тоже посмотрела.

Напротив, через дорогу, стоял дом старика — низкий, покосившийся. Старика звали дед Орвик. Он жил один, без семьи. Его редко видели, потому что он плохо ходил и почти не выходил. Говорили, что он когда-то служил писарем при управителе, а потом что-то случилось, и он остался здесь, как забытая книга.