Линна: Новая жизнь

Глава 41. День рождения и синяк за брата

Мой день рождения в этом мире не был датой. Не было ни записей, ни календаря на стене, ни ровно в полночь. Но мама помнила.

Она помнила по погоде, по тому, что в этот день обычно первый настоящий иней, по тому, как у меня когда-то поднялся жар, и она думала, что потеряет меня. Такие дни матери не забывают.

Утром мама сказала как будто между делом:

— Сегодня тебе шесть.

Я замерла с ложкой в руке.

Шесть. Значит, я прожила здесь уже достаточно, чтобы у меня появилась привычка к этому дому, к этим голосам, к нашему запаху дыма и хлеба. И достаточно, чтобы прошлое стало далеко. Не исчезло — но ушло на задний двор памяти.

Торен тут же влез:

— Шесть — это уже почти семь! Значит, она почти взрослая!

— Почти взрослая — это когда не забываешь вытирать ноги, — сказала мама.

Папа хмыкнул и поставил передо мной маленький свёрток.

— Откроешь после завтрака, — сказал он.

Я кивнула и попыталась есть, но у меня внутри всё прыгало. Тело Линны обожало подарки. А взрослая часть… взрослая часть всё ещё не привыкла, что праздник бывает просто так.

После завтрака папа кивнул:

— Давай.

Я развязала верёвочку. Внутри была маленькая деревянная вещь — гладкая, тёплая. Папа сделал мне резную коробочку с крышкой, которая закрывалась плотно, и внутри — перегородки: для камешков, для ниток, для секретов. На крышке — вырезанный листик.

— Чтобы не терялось, — сказал папа.

— И чтобы Торен не лез, — добавила мама.

Торен возмутился:

— Я не лезу!

— Лезешь, — хором сказали папа и мама.

Я засмеялась, прижала коробочку к груди и сказала:

— Спасибо.

И тут же вспомнила, что хочу ещё одно. Не вещь. Человека.

— Мам, — сказала я осторожно, — можно я приглашу деда Орвика?

В доме стало тихо.

Мама подняла глаза.

— Зачем? — спросила она.

— Это мой день, — сказала я и тут же добавила по-детски честно: — Он… он хороший. Просто ворчит.

Папа посмотрел на маму. Мама — на папу.

Они всё ещё сторонились деда Орвика. Не потому что он был злой. Потому что чужой взрослый в доме — это всегда риск. И потому что деревня любит сплетни: кто к кому ходит.

Но мама увидела, как я держу коробочку и как у меня дрожит голос, и смягчилась.

— Ладно, — сказала она. — Приглашай. Только пусть приходит вечером, когда папа дома.

Я кивнула так энергично, что чуть не уронила коробочку.

Я побежала к дому напротив. Бим увязался за мной, как всегда.

Дед Орвик открыл не сразу. Потом дверь приоткрылась, и он буркнул:

— Чего опять?

— У меня день рождения, — выпалила я. — Приходите к нам. Вечером. Будет пирог. Ну… лепёшка. И мёд.

Он замер.

— День рождения, — повторил он, будто слово было чужое.

— Да, — сказала я. — Мне шесть.

Он посмотрел на меня долго, потом буркнул:

— Ладно. Если твои не будут коситься.

— Не будут! — пообещала я слишком уверенно.

Он хмыкнул:

— Посмотрим.

Мама испекла сладкие лепёшки с мёдом и яблоками. Не торт, конечно, но для нас это было почти богатство. Папа принёс из кладовки кусочек сыра — на праздник. Торен бегал вокруг стола, как будто у него тоже день рождения.

— А свечи будут? — спросил он.

— Свечи — на Ночь Длинных Свечей, — отрезала мама. — Сегодня — еда и рот закрыть.

Торен обиделся, но тут же сунул палец в мёд и получил по пальцам.

— Ай! — закричал он.

— Праздник, — сказала мама сухо. — Поэтому бью нежно.

Я смеялась так, что у меня слёзы выступили.

Когда стемнело, в дверь постучали.

Папа открыл. На пороге стоял дед Орвик — в чистой рубахе, волосы приглажены, в руках маленький свёрток.

Мама напряглась. Папа тоже. Они оба сделали вид, что всё нормально, но я видела: насторожились.

— Заходи, — сказал папа коротко.

Дед Орвик вошёл, остановился у порога, как человек, который не уверен, куда ставить ноги.

— Я ненадолго, — буркнул он.

— Садись, — сказала мама. Тоже коротко.

Он сел. Торен смотрел на него круглыми глазами: Торен не любил чужих взрослых, если они не дают ему инструмент.

Дед Орвик протянул свёрток мне.

— Держи, — сказал он. — Раз уж праздник.

Я развязала ткань. Внутри была тонкая дощечка и маленький кусочек угля, аккуратно обёрнутый в бумагу. А ещё — тонкая палочка, заострённая, как писчее перо, только деревянная.

— Это… — я не знала, что сказать.

— Грифельный уголь, — буркнул дед. — И дощечка. Будешь писать не на песке, а нормально. И палочка — чтоб руку ставить.

У меня в груди защипало. Это был подарок не чтобы было красиво. Это был подарок, который говорил: я тебя учу всерьёз.

— Спасибо, — прошептала я.

Дед Орвик отмахнулся:

— Ешь.

Мы ели. Сначала было неловко. Папа молчал. Мама молчала. Дед Орвик ворчал на лепёшки (сладко), но ел. Торен смотрел то на старика, то на папу, будто пытался понять, можно ли смеяться.

И вдруг дед Орвик сказал, глядя на папу:

— Девка у тебя упрямая. Это хорошо. Из упрямых грамотные выходят.

Папа хмыкнул:

— Она вся в мать.

Мама посмотрела на папу так, что я поняла: ей приятно.

Дед Орвик добавил, уже тише:

— Спасибо, что позвали.

И это было настолько не похоже на него, что в комнате стало тепло, как от печи.

После того вечера всё изменилось не резко, а как меняется привычка.

Мама стала говорить:

— Орвик, зайди, у меня настой новый, попробуешь.

Папа стал спрашивать: