Линна: Новая жизнь

Глава 43.  Молоко, сорняки и мысль о глазури

Огород взошёл так быстро, что я сначала не поверила.

Ещё вчера земля была просто тёмной, влажной, с ровными бороздками. А сегодня — зелёные ниточки. Тонкие, упрямые, как волосы у Торена после сна. Лук показался первым, потом зелень, потом морковь — робко, почти незаметно. Даже фасоль дала первые листики.

Я стояла над грядками и чувствовала, как внутри меня распирает гордость. Не я спасла мир. А у нас будет еда.

Папа посмотрел на зелень и сказал:

— Ну… растёт.

Это было папино молодец, просто в его языке.

Мама присела, потрогала землю пальцами, кивнула:

— Влага держится. Хорошо сделали.

Торен тут же заявил:

— Это потому что я копал!

— Ты копал и ныл, — сказала мама.

— Ныл — это тоже работа! — возмутился Торен.

Я засмеялась и тут же перестала, потому что увидела сорняки.

Сорняки тоже взошли быстро. Даже быстрее, чем наши семена.

И вот тут началось то, о чём никто не говорит в красивых историях: прополка.

Я полола с таким выражением лица, будто сорняки обидели меня лично.

— Ну откуда вы лезете?! — шипела я, выдёргивая тонкие зелёные хвосты. — Я вас не сажала!

Мама, полющая рядом, фыркнула:

— Земля не спрашивает, кого сажали. Земля растит всё, что может.

— Но это нечестно, — бурчала я.

— Честно, — сказала мама. — Это жизнь.

Торен попытался помочь. Хватило его на пять минут.

— Они одинаковые! — возмущался он. — Я не понимаю, что сорняк, а что морковь!

— Поэтому ты и не главный по огороду, — сказала я.

Торен надулся:

— Я главный по картошке!

— Картошка ещё не взошла, — напомнила мама.

Торен обиделся на картошку тоже.

Я полола, ругалась, пачкалась, злилась — и всё равно чувствовала странное удовольствие. Потому что это была моя грядка. Моя ответственность. И земля правда слушалась — не в смысле магии, а в смысле: если делать вовремя, получается.

Огурцы и помидоры мы посадили у стены, как я хотела. Папа всё ещё ворчал:

— Не вырастут.

Но огурцы взошли. Маленькие, слабые, но взошли.

Я ходила вокруг них, как вокруг новорождённых.

— Только не сглазь, — сказала мама.

— Я не сглаживаю, — буркнула я.

— Ты глазами давишь, — сказала мама.

Это было правда. Я смотрела так, будто взглядом могу вытянуть ростки из земли.

Помидоры взошли позже. И не все. Но когда я увидела первые два листика, у меня внутри что-то тихо запело: значит, можно.

Коза оказалась хуже Торена.

Папа был прав.

Она жрала всё, что находила. Сначала — верёвку. Потом — мамин веник (оставленный на минуту). Потом — край моего полотенца, которое я повесила сушиться. Потом она умудрилась залезть мордой в мешок с зерном и устроить там праздник.

Папа дважды ловил её за рога и говорил сквозь зубы:

— Я же говорил.

Мама ворчала:

— Её надо привязывать крепче.

Торен пытался дрессировать козу, как Бима:

— Сидеть! Строиться!

Коза в ответ бодала воздух и орала так, что соседи слышали.

Но молоко…

Молоко было каждый день.

Тёплое, густое. Мама делала из него простую простоквашу, иногда — мягкий сыр. Я заметила, что у меня перестали трескаться губы зимой, что Торен меньше кашляет, что мама выглядит чуть менее уставшей.

И даже папа однажды, когда пил кружку молока после работы, сказал:

— Ладно. Не зря.

Это было почти признание.

Проблемы от козы, правда, не кончались. Она сбежала однажды и чуть не залезла в огород. Я орала так, что сама себя испугалась. Бим гнал её обратно, как пастух, а Торен гордо кричал:

— Это мой отряд!

Мама после этого сказала:

— Нам нужен козёл.

Папа чуть не взлетел.

— Нам нужен что?! — переспросил он так, будто мама предложила завести медведя.

— Козёл, — спокойно повторила мама. — Иначе молока будет меньше. И коза будет пустая, как ведро без воды.

Папа выдохнул:

— Нам ещё одного рогатого в дом?!

Мама пожала плечами:

— Хочешь молоко — будет козёл.

Папа посмотрел на меня. Я сделала вид, что я очень занята сорняком. Потому что если я подам голос, папа точно скажет: Это опять Линна.

Торен, конечно, вставил:

— Козёл будет бодать всех! Круто!

— Козёл будет бодать тебя первым, — сказала мама.

Торен задумался и решил, что козёл не так уж круто.

Лето стало временем, когда всё шло сразу.

Мы всё ещё делали игрушки: домики-кухни и домики-короба, гарнизоны и караваны. Заказы приходили не лавиной, но стабильно. Лавочник в городе брал партии. На ярмарке нас уже узнавали не по шёпоту, а по столу: у Эйдэров домики.

Мама научилась говорить цену без дрожи. Папа стал меньше бояться денег — не потому что полюбил, а потому что понял: деньги — это возможность защитить дом.

А я училась.

У деда Орвика я уже читала по слогам. Медленно, но читала. Писала на дощечке углём, потом — на бумаге, когда дед разрешал один лист, если не испортишь.

Он ворчал:

— Криво.

Я отвечала:

— Исправлю.

Он бурчал:

— Упрямая.

Я говорила:

— Да.

Торен тоже учился — по-своему. Он не любил сидеть, но любил побеждать. Поэтому я учила его как игру: кто быстрее узнает букву на ярлыке, кто правильно назовёт знак на мешке. Он злился, когда проигрывал мне, и от этого учился быстрее.

Иногда я сидела вечером у печи и ловила себя на странной мысли: я уже не только помню прошлую жизнь. Я строю новую. С буквами, с огородом, с козой, с Бимом, с домиками, с грядками, на которых я ругаюсь на сорняки.

И всё это было… реальным.

А потом папа сказал то, от чего у мамы лицо стало тяжёлым.

Это было вечером. Мы сидели за столом, ели картошку (да, уже свою — молодую, мелкую, но настоящую), и мама вдруг спросила:

— Орвик сегодня не приходил?

Я пожала плечами:

— Он сказал, нога болит. Я завтра к нему.