Линна: Новая жизнь

Глава 44. Цвет, который держится

Я начала с того, что решила: если я хочу глазурь, я не имею права портить ни одну нормальную миску.

Только черепки. Только пробы. Только так, чтобы если получится плохо — никто не увидит и не скажет: Эйдэрова девка колдует, посуда стеклом покрывается.

Папа выделил мне место у мастерской — подальше от дома и от маминой кухни. Там стоял мой низкий столик, ступка, миски для замеса, и коробка с черепками — осколками старых горшков, которые валялись у сарая.

— Будешь играться — играйся тут, — буркнул папа. — И чтобы в дом не тащила.

— Это не игра, — сказала я.

Папа поднял бровь:

— Для меня — игра, пока денег не принесёт.

Я не обиделась. Папа так защищал нас: не мечтами, а результатом.

У меня было мало научного и много земног, глина разная — красная, жёлтая, обычная, песок разный — речной, мелкий, крупный, зола — из печи, разная, от разных дров. Соль, мелкие камешки и странные жилки из земли, которые папа приносил, когда находил, масло, смола, травы — для красок (но для глазури они не годились, это я понимала: органика сгорит).

И самое главное — у меня было ощущение материала. Земля говорила мне: где песок острый, где глина жирная, где камень плотный, где пустой. Это не делало меня мастером автоматически, но помогало не тыкаться вслепую.

Я знала простую вещь: глазурь — это что-то, что при жаре превращается в стеклянную плёнку. Значит, нужны вещества, которые плавятся. Значит, нужна зола (щёлочь), нужна пыль камня, нужна мелкая глина как основа.

Я не называла это словами. Я называла это смешаем и посмотрим.

Я сделала самую простую смесь:

- просеянная зола,

- мелко растёртый белёсый камень (папа называл его мягкий, он крошился),

- немного тонкой глины,

- вода.

Получилась серая жижа.

Я намазала её на черепок тонким слоем и попросила папу обжечь вместе с партией моей керамики.

Папа ворчал:

— Горн не для твоих каш.

Но обжёг.

Черепок вернулся… и был просто грязный. Ничего не блестело. Слой стал матовым, шероховатым и местами осыпался.

Я смотрела на него и чувствовала, как у меня внутри поднимается детское: не получилось. Хотелось швырнуть и разреветься.

Но я вспомнила, как папа говорил про глину: треснет — переделаешь. И как дед Орвик говорил про буквы: криво — исправишь.

Я выдохнула.

— Ладно, — сказала я вслух сама себе. — Ещё.

Мама, проходя мимо, остановилась, посмотрела на черепок и сказала:

— Не реви.

— Я не реву, — буркнула я.

— Ещё не ревёшь, — поправила мама.

И принесла мне кружку молока.

— Пей. А то голова думать не будет.

Это было мамино я с тобой, только без слов.

Папа помогал по-своему: инструментом и жаром.

Он сделал мне сито — мелкую решётку, чтобы просеивать золу и пыль камня. Сказал:

— Без сито ты всё равно крупу в кашу суёшь.

Потом сделал маленькую деревянную лопатку мешать, чтобы я не брала палочки с земли.

И главное — он не запрещал жечь пробы. Ворчал, но жёг.

Мама помогала хозяйством: давала чистые тряпки, следила, чтобы я не тащила грязь в дом, приносила молоко и еду, когда я забывала.

Торен помогал как Торен: таскал камешки и гордо говорил я добытчик, а потом пытался их расколоть ножиком и чуть не отрезал себе палец.

После этого папа отобрал у него нож и сказал:

— Добытчик. Ты добывай ногами, а не пальцами.

Торен обиделся на папу, на нож и на камешки, но всё равно таскал.

Бим помогал лучше всех: лежал рядом и не давал мне уходить в голову слишком далеко. Иногда я гладила его по уху — и возвращалась в тело, в мир.

Однажды Торен принёс камень странный — зелёно-серый, тяжёлый.

— Нашёл у оврага! — заявил он.

Папа тут же сказал:

— К оврагу не ходить.

Торен замялся:

— Я… случайно.

Я взяла камень — и почувствовала отклик сильнее, чем от обычного. Не страшный, а плотный. Как будто в нём есть то, что хочет стать стеклом.

Я растёрла совсем крошку. Добавила в смесь золы и мягкого белого камня. Намазала на черепок.

Папа обжёг.

Когда он вынес черепок, я увидела: на одном краю появился блеск. Маленькая полоска, как лужица льда.

— Есть! — выдохнула я.

И тут же зажала рот ладонью, чтобы не закричать на весь двор.

Папа посмотрел, хмыкнул:

— Ну. Похоже на стекло.

Мама подошла, потрогала пальцем:

— Гладко.

У меня дрожали руки. Не от страха — от радости.

— Значит, можно, — прошептала я.

Папа сказал:

— Можно. Но это пока пятно. Сделай ровно.

И это было справедливо.

С блеском стало понятно: основа работает. Дальше — цвет.

Я знала (и по Земле, и по ощущениям земли), что цвет дают минералы. Не травы. Не масло. Камень. Руда. Пыль.

И тут мне помогла деревня.

Папа приносил мне: рыжую ржавую землю (там, где вода текла по железистому месту), белую пыль от мягкого камня, чёрный тяжёлый песок из ручья.

Дед Орвик, узнав, что я пытаюсь сделать стекло на горшк, сначала выругался:

— Дурость.

Потом подумал и сказал:

— В старых книгах писали про плавкую соль. Зола — это соль. Но нужна правильная.

И принёс мне маленький мешочек золы из своего дома — он жёг дрова другие, сухие, старые. Зола была светлее, чище.

— Попробуй, — буркнул он. — Только не говори, что я помогал.

Я не сказала. Но внутри стало тепло.

Я добавила в прозрачную основу щепотку рыжей ржавой земли. После обжига получился цвет тёплый янтарный, как мёд на солнце. Не яркий, но богатый.

Мама увидела и сказала:

— Такой кувшин люди купят.

Зелёный был сложнее. Я боялась повторять синий дым и лезть в то, что может выглядеть опасно. Но я нашла мягкий зелёный: из того зелёно-серого камня — совсем чуть-чуть, и больше белой основы.

Получился цвет листа после дождя. Тихий, не кричащий. Красивый.