Линна: Новая жизнь

Глава 46.  Доски, гвозди и у нас будет по‑человечески

Доски привезли утром — ещё солнце толком не поднялось, а во дворе уже грохотало, скрипело и пахло свежим деревом.

Телега остановилась у нашего порога, мужики спрыгнули, начали выгружать балки, доски, связки дранки и железо. Папа стоял рядом, как надзиратель, и считал вслух — не потому что не доверял, а потому что так спокойнее.

— Это сюда. Это под навес. Это в сарай. Не бросай, треснет.

Мама бегала между ними и домом, как будто у неё на плечах ещё одна телега: то ведро воды подай, то тряпку, то не наступай в грязь, то не кури у досок.

Торен сиял так, будто мы строим не пристройку, а крепость для короля.

— Я буду главный по гвоздям! — объявил он.

— Ты будешь главный по молчанию, — сказала мама.

Торен обиделся, но всё равно таскал, потому что папа дал ему настоящую работу: подавать гвозди и держать верёвку‑отвес.

Я стояла у порога, держала в руках маленький кусочек мела и чувствовала странное: мы строим. По‑настоящему. Не мечтаем, не когда-нибудь, а сейчас.

Я подошла к папе, когда он раскладывал на земле верёвки и колышки.

— Пап, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — можно я попрошу?

Папа не поднял головы:

— Проси.

Я вдохнула. Мне хотелось сразу всё: чтобы дом был тёплый, чтобы у каждого был угол, чтобы не спать как попало, чтобы мама не падала от усталости. Но надо было по‑детски и по делу.

— Я хочу кровати, — сказала я. — Нормальные. Не одна на всех. И… — я запнулась, — и вам с мамой большую. Настоящую.

Папа наконец поднял голову и посмотрел на меня так, будто я попросила лодку.

— Кровати, — повторил он.

— Да, — упрямо сказала я. — И шкафчики. Чтобы одежда не в сундуке. И стол большой. Чтобы Орвик мог сидеть, и мы все могли.

Папа молчал. Потом хмыкнул:

— Ты разошлась.

— Я хочу, чтобы было по‑человечески, — вырвалось у меня.

Мама, которая как раз проходила мимо с ведром, остановилась. Посмотрела на меня, потом на папу.

Папа выдохнул:

— Ладно. Раз уж строим — строим нормально. Только ты понимаешь, что мебель — это ещё работа?

Я кивнула быстро:

— Я помогу.

— Ты не поможешь, — сказал папа. — Ты мешаться будешь. Но я сделаю.

Он сказал это так, как будто уже решил. И у меня внутри расправилось тёплое: папа не обещает — папа делает.

Стройка началась с земли.

Папа снял дёрн, выровнял площадку, утоптал. Мужики помогали ставить основу, а папа ходил вокруг и проверял всё, как хирург проверяет поле: чтобы ровно, чтобы крепко, чтобы не гуляло.

— Тут подсыпь. Тут убери. Тут угол держи.

Торен держал верёвку и важничал, будто без него дом рухнет.

Я таскала мелкое: щепки, тряпки, воду. Мама строго следила, чтобы я не лезла под руки. Иногда я всё равно лезла — и получала по лбу словом.

— Линна, отойди, — говорила мама. — Ты маленькая. Тебя придавит — и что мы будем делать?

Я отходила, сжимая губы, но понимала: она права.

Пахло свежей сосной и смолой. Стружка летела, как снег. Гвозди звенели. Молотки стучали так, что даже Бим сначала лаял, а потом привык и лёг у сарая, наблюдая.

Коза и козёл орали из-за забора, потому что им не нравился шум. Папа один раз не выдержал и крикнул:

— Да заткнитесь вы!

Козёл, конечно, не заткнулся.

К вечеру первого дня стояли стойки и часть стен. Дом будто вытянулся в сторону — появился скелет будущей комнаты.

Мама в тот вечер села на лавку и сказала:

— Я не верю.

— Верь, — буркнул папа. — Уже стоит.

Я подошла, потрогала свежую доску ладонью. Она была тёплая от солнца и работы. И мне захотелось плакать от радости, но я сдержалась.

Деда Орвика мы продолжали навещать, как обычно. Носили молоко, сыр, хлеб, огурчики и помидоки, прямо с грядки — он ворчал, но ел.

Он видел доски во дворе, конечно. Не слепой. Но думал, что папа расширяет мастерскую или делает пристройку под товар.

Однажды он спросил, прищурившись:

— Это вы что там затеяли?

Папа ответил ровно:

— Дела.

Орвик хмыкнул:

— Дела у вас всегда шумные.

И всё. Он не допытывался, потому что был гордый. И потому что не привык, что кто-то строит ради него.

Мы специально не говорили. Мама сказала:

— Скажем, когда будет готово. Иначе он начнёт спорить и отказываться.

Я понимала: Орвик не хочет быть обузой. Он лучше будет мёрзнуть в своём разваленном доме, чем попросит.

Поэтому мы строили молча.

Комната для Орвика была маленькая, но тёплая. Папа сделал её так, чтобы: окно выходило на свет печь грела и эту комнату тоже (через стену, боком), дверь была широкая, чтобы старик мог проходить, не цепляясь.

Мама сразу сказала:

— Ему нужен свой угол. Чтобы он мог ворчать в одиночку.

Папа хмыкнул:

— Он и у нас будет ворчать в одиночку. Это талант.

Торен спросил:

— А мне будет своя комната?

Мама сказала:

— Тебе будет своя лавка, если не будешь ныть.

Торен обиделся. Я шепнула ему:

— Потом будет.

Он посмотрел на меня с подозрением, но промолчал.

Папа начал делать мебель параллельно со стройкой — по вечерам.

Сначала — кровать для Орвика, и братишки. Не лавка и не как получится, а нормальная: с высоким изголовьем, чтобы можно было сидеть, и с ящиком снизу — под вещи.

Потом — шкафчики. Простой, но настоящий: дверца, полки, крючки внутри.

Мама увидела шкафчик и сказала так тихо, что я услышала только потому, что стояла рядом:

— Я всю жизнь мечтала, чтобы одежда не в сундуке.

Папа буркнул:

— Мечтала — получай.

И сделал второй.

А потом — большой стол.

Вот тут папа работал особенно тщательно. Стол был как сердце дома: за ним едят, спорят, считают деньги, учат буквы, лечат, если надо. Папа сделал его широким, тяжёлым, чтобы не шатался.

Я подошла к столешнице, провела ладонью и сказала:

— Тут будут наши домики стоять, когда красим.