Линна: Новая жизнь

Глава 47. Ты нам как родной и слово Наставник

Сказать деду Орвику оказалось труднее, чем построить комнату.

Стройка — она честная: доска к доске, гвоздь к гвоздю, если криво — видно сразу. А разговор со стариком — это как треснувшая чашка: одно неверное слово, и он либо разобьётся, либо уйдёт, делая вид, что ему всё равно.

Мы выбрали вечер. Тот самый, когда в доме тихо, когда печь уже прогрела стены, когда на столе молоко и хлеб, и даже козёл в сарае орёт не так громко — устал.

Папа сказал:

— Пора.

Мама кивнула и пошла за Орвиком сама. Я хотела бежать первой, но мама остановила меня взглядом: не суйся, это взрослое.

Я всё равно пошла следом — не влезать, а быть рядом. Торен тоже прилип, как репей.

Орвик открыл дверь не сразу. Когда открыл, буркнул:

— Чего? Опять молоко?

— Опять, — ответила мама спокойно. — И ещё разговор.

Он прищурился:

— Разговоры у вас всегда к беде.

— Не всегда, — сказал папа. — Пойдём.

Орвик пошёл медленно, шаркая, но упрямо. Он не любил, когда его ведут. Поэтому папа не подхватывал под локоть, просто шёл рядом, чтобы если старик споткнётся — поймать.

Когда Орвик вошёл в наш двор и увидел пристройку, он остановился.

Смотрел долго. Молчал так, что даже Торен перестал дышать.

— Это что? — спросил он наконец.

Папа ответил просто:

— Комната.

Орвик хмыкнул:

— Вижу, что комната. Кому?

Мама подошла ближе и сказала тихо, но твёрдо:

— Тебе.

Орвик замер, будто его ударили.

— Мне? — переспросил он, и голос стал выше, чем обычно. — Вы что, сдурели?

Папа не стал спорить. Он просто открыл дверь в пристройку.

Внутри было ещё пахуче-новое: дерево, глина в замазке, чуть-чуть смола. Стояла кровать с высоким изголовьем, маленький столик, полка под книги, крючок для накидки. В углу — тёплая стена от печи.

Мама сказала:

— Тут тепло. Тут светло. Окно маленькое, но не дует. Кровать нормальная. Не лавка.

Орвик смотрел на кровать так, будто она чужая.

— Я не пойду, — буркнул он.

Папа вздохнул:

— Пойдёшь.

Орвик резко повернулся к нему:

— Я не обуза!

— Ты не обуза, — сказала мама. — Ты… — она запнулась, не умея говорить красиво, — ты нам как родной стал.

Орвик моргнул. Потом фыркнул:

— Родной… Я вам кто? Старый ворчун через дорогу.

Торен не выдержал и выпалил:

— Ты наш ворчун!

Мама метнула на него взгляд, но не ругнула. Потому что Торен сказал правду так, как умеет ребёнок.

Я подошла ближе и тихо добавила:

— Вы меня читать научили. Я без вас… — я сглотнула, — я бы не смогла.

Орвик отвернулся, будто ему в глаз попал дым.

— Не давите, — буркнул он.

Папа сказал ровно:

— Мы не давим. Мы решаем. Зиму ты в своём доме не переживёшь. Ты можешь упрямиться, но ты не дурак. Ты сам знаешь.

Орвик молчал. Потом вдруг сел на край кровати — осторожно, будто боялся сломать.

И тут с ним случилось то, чего я не ожидала.

Он опустил голову, плечи у него дрогнули, и он тихо… заплакал. Не громко, не красиво. По-стариковски: будто из него вышло то, что он держал годами. Он быстро вытер щёку рукавом и буркнул, пытаясь вернуть себе голос:

— Чего смотрите… Тьфу. Пыль в глаз попала.

Мама подошла и положила ладонь ему на плечо. Не обняла — Орвик бы оттолкнул. Просто положила. Как знак: мы рядом.

Папа отвернулся к двери, будто ему тоже пыль попала. Торен стоял, раскрыв рот, и впервые не знал, что сказать.

А я почувствовала, как у меня щиплет в носу.

Потому что одиночество — оно не ворчит. Оно плачет, когда ему дают место.

Орвик выдохнул и сказал глухо:

— Ладно. Поживу. Только… — он поднял палец, как на уроке, — никаких жалеть. Я вам не собака.

— Ты хуже, — буркнул папа.

Орвик фыркнул:

— Вот. Так нормально.

Переезд был смешной: у Орвика оказалось мало вещей, но очень много бумаги и книг.

Мама хотела взять всё и выкинуть лишнее, но Орвик рявкнул:

— Бумаги не трогать!

Папа сделал ему полку повыше, чтобы Торен не лез. Я принесла свои глиняные ярлычки и предложила подписать мешочки и коробки — Орвик сначала ворчал, потом сам начал ставить знаки, чтобы не путать.

В его комнате мы поставили: маленький кувшин с молочной глазурью (мама сказала: чтобы пил и не проливал), миску для каши, и свечной стакан, чтобы не коптило, но кушали мы все вместе.

Он ворчал каждый раз:

— Разбаловали старика.

Но глаза у него стали живее.

И самое главное: он перестал сидеть один в развалине. Теперь он ворчал у нас. В тепле.

Мы продолжили делать на заказ.

Игрушки — уже привычно. Посуду — осторожно, партиями, чтобы не слишком светиться. Папа стал ездить в город чаще, но не один: иногда брал меня, иногда — маму, если нужно было женский торг. Торен оставался главным в доме и ходил важный, как петух.

Дед Орвик иногда помогал папе с мелочью: щиты, флажки, узоры на домиках. Он был терпеливый к мелким деталям, и папа это ценил.

— Ты бы был терпеливым наставник, — однажды сказал папа, не глядя, когда Орвик ровно вырезал десяток одинаковых щитов.

Орвик буркнул:

— Не называй меня так. Я не храмовый.

Папа хмыкнул:

— А кто ты тогда?

— Ворчун, — ответил Орвик.

И всё равно беда нашла нас.

В один из дней, когда мы как раз заносили в кладовку мешки с картошкой и банки с засолом, во двор въехала телега с храмовым знаком. Не одна. Две.

У меня внутри всё сжалось, как в тот день, когда проверяли камнем.

Мама побледнела. Папа сразу стал каменным. Торен спрятался за Бима. Бим зарычал — тихо, предупреждающе.

— В дом, — шепнула мама мне. — Быстро.

Но я не успела уйти. Из телеги вышла женщина в хорошей накидке, с медным знаком Семи Истоков — та самая смотрительница, что приходила раньше.

Её звали, как я потом услышала, Леди Сайрена.

С ней был тот же холодный мужчина с серебряным знаком и двое послушников.