Линна: Новая жизнь

Глава 48. Ночь огня

Ночь началась с Бима.

Он залаял не так, как лает на лису или на чужую кошку. Не гав-гав для порядка. А низко, рвано, с таким злым хрипом, что у меня внутри всё сжалось ещё до того, как я проснулась.

Я села в постели и услышала второй звук — не лай, а шорох и торопливые шаги во дворе. Потом — тонкое блеяние, обрывающееся, будто кто-то зажал козе рот.

Мама уже вскочила. Я увидела её силуэт в темноте — быстрый, собранный.

— Ранн, — шепнула она. — Во дворе.

Папа поднялся так, будто не спал вообще. Взял палку, которую держал у двери на всякий. Торен зашевелился на своей лавке, сонный, но сразу настороженный.

— Сидите, — сказал папа низко. — Не выходить.

Тело Линны хотело послушаться. Спрятаться. Закрыть уши. Ночь — это страшно, в ночи чужое сильнее.

Но Бим залаял снова — и я услышала, как он бросился. Не просто лает — бежит.

Папа распахнул дверь в сени, и в дом ударил холодный воздух и запах дыма. Не печного. Сырого, злого.

— Сарай… — выдохнула мама.

И тут мы увидели — через окно, через щели: красный свет. Огонь.

Сарай горел.

Не весь сразу — сначала крыша, потом бок, где сено и солома. Пламя шло быстро, как будто его кормили специально.

— Вода! — крикнула мама.

Папа рванул во двор.

Я тоже вскочила, но мама схватила меня за плечо:

— Линна, в доме!

Я задохнулась от обиды и страха:

— Торен!

Потому что Торен уже выскочил следом за папой. Конечно. Он всегда выскакивал.

Мама отпустила меня и сама побежала к двери, на ходу натягивая платок.

Я, не думая, схватила ведро — маленькое, детское — и побежала следом. Тело дрожало, ноги заплетались, но я бежала.

Во дворе было как в кошмаре: огонь, дым, крики, Бим — чёрной тенью, которая металась у сарая.

И чужие.

Двое мужчин тащили козу — верёвка натянута, коза блеет, упирается. Козёл рвался рядом, его тянули вторым концом. Один из похитителей держал факел — или то, чем подожгли.

Бим бросился на ближайшего и вцепился в руку. Мужик заорал, махнул ножом.

Я услышала визг Бима — короткий, злой, но он не отпустил сразу. Пёс держался, как будто понимал: если отпустит, унесут наших.

— Бим! — закричала я, и голос сорвался.

Папа налетел на похитителей, как буря. Ударил палкой по руке с верёвкой. Верёвка ослабла, коза дёрнулась.

Мама схватила козу за ошейник и потянула к дому.

— Торен! Назад! — крикнула она.

Но Торен уже был там — возле Бима. Он увидел нож и… сделал глупость. Храбрую, мальчишескую, смертельно опасную: кинулся на мужика, который замахивался.

— Отстань! — закричал Торен.

Нож блеснул.

Я не успела даже вдохнуть.

Торен дёрнулся, как будто его ударили палкой, и упал на колени. Сначала я не поняла. Потом увидела на его рубахе тёмное пятно, которое расползалось слишком быстро.

Кровь.

— Торен! — мой голос стал тонким, детским.

Мама вскрикнула так, как я никогда от неё не слышала:

— Ранн! Торен!

Папа обернулся, и на секунду его лицо стало чужим — пустым. Потом он рванул к сыну.

Похитители, увидев кровь и огонь, испугались не нас — испугались последствий. Один бросился бежать, второй тоже. Бим, раненый, но живой, попытался гнаться, но папа крикнул:

— Бим! Ко мне!

Пёс вернулся, хромая, и сел рядом, тяжело дыша. На боку у него была рана, но он был жив.

Огонь тем временем лез вверх по сараю. Сено трещало, солома вспыхивала, искры летели на двор. Если сарай сгорит до конца — огонь может перекинуться на дом.

— Вода! — заорал папа. — Ведра! Все!

Соседи уже бежали. Кто-то кричал: “Пожар!” Кто-то тащил бочку. Кто-то — мокрые тряпки.

Но для меня мир сузился до Торена.

Он лежал на земле, глаза огромные, губы белые. Папа прижал ладонь к ране, пытаясь остановить кровь.— Не спи! — сказал папа хрипло. — Слышишь? Не спи!

Торен попытался что-то сказать, но только выдохнул.Мама опустилась рядом, руки у неё дрожали, но голос был твёрдый:

— Неси в дом. На стол. Быстро.

И тут во мне щёлкнуло.

Не я маленькая. Не я боюсь.

Я — хирург.

Меня затошнило от ужаса, потому что тело Линны всё ещё было детским и хотело спрятаться, но взрослая часть уже включила холодный режим: остановить кровотечение, оценить, действовать.

— Жгут… — прошептала я и тут же одёрнула себя: какой жгут, если рана на животе или боку? Не знаю ещё. Надо видеть.

Мы занесли Торена в дом. Положили на стол. Мама сорвала с него рубаху, и я увидела: нож вошёл сбоку, ниже ребра. Кровь шла тёмная, густая. Не фонтан — значит, не артерия на поверхности. Но это не успокаивало. Это могло быть внутри.

Папа стоял рядом, руки в крови, лицо серое.

— Он умрёт? — выдохнул он, и я впервые услышала страх в папином голосе так открыто.

— Нет, — сказала мама резко. — Не смей.

Она посмотрела на меня:

— Линна. Тряпки. Кипяток. Иглы.

Я уже бежала. Руки делали сами: чистые тряпки из мешка, котелок на печь, иглы — те, что папа купил после Ланны, нитки льняные. Соль. Мёд — нет, не сейчас.

Снаружи кричали, лили воду на сарай. Дом дрожал от шума. Но внутри у нас была другая война.

Я поднесла свечу ближе.

— Свет, — сказал папа хрипло.

Я держала свечу так, чтобы не капнуло воском. Руки дрожали, но я держала.

Мама промыла рану тёплой водой, прижала тряпкой. Торен стонал, но был в сознании.

— Больно… — прошептал он.

— Знаю, — сказала мама. — Терпи сынок. Слышишь меня? Терпи.

Она посмотрела на меня, и я увидела в её глазах то, чего не видела никогда: она боится. Не за себя. За сына.

Я сглотнула и сказала тихо, как могла:

— Если нож грязный — будет гнить. Надо промыть хорошо. И закрыть.

Это звучало просто. Но внутри у меня уже шёл расчёт: глубина, направление, риск повреждения органов. Я не могла прощупать как взрослый хирург — руки маленькие, опыта в этом мире нет. Но я могла видеть кровь, запах, реакцию.