Линна: Новая жизнь

Глава 50. Уроки Наставника

Орвик начал учить меня на следующий же день, как только я смогла стоять на ногах и не шататься, как пьяный гусь.

— Не потому что мне хочется, — буркнул он, когда я пришла к нему в комнату. — А потому что ты иначе себя убьёшь. Поняла?

Я кивнула.

Я думала, он начнёт с сделай тепло или залечи царапину. Что-то понятное. Что-то, что можно увидеть.

А он начал с самого непонятного.

— Сядь, — сказал он.

Я села на табурет.

— Закрой глаза.

Я закрыла.

— Теперь… ничего не делай.

Я открыла глаза.

— В смысле?

— В прямом, — огрызнулся Орвик. — Ты всегда делаешь. Даже когда молчишь — делаешь. А целительство начинается с того, что ты умеешь не делать.

Это было ужасно.

Сидеть и не делать — для взрослой души ещё куда ни шло, я в операционной тоже умела ждать. А вот тело Линны… тело Линны хотело ёрзать, чесать нос, смотреть в окно, думать про огурцы и Бима.

— Я не понимаю, — сказала я честно.

— Конечно не понимаешь, — буркнул Орвик. — Поэтому и учимся.

Он заставлял меня делать странные вещи: дышать ровно до десяти, держать ладонь над кружкой тёплой воды и не греть её, смотреть на травинку и не тянуться к ней, сидеть рядом с Бимом и не гладить его, пока он сам не подойдёт.

— Это что, целительство? — не выдержала я однажды.

— Это контроль, — отрезал Орвик. — Без контроля твой дар будет как коза: куда захотел — туда пошёл, а ты потом рыдаешь.

Я обижалась. Упрямилась. Закатывала глаза. Потом делала, потому что он был прав, даже когда говорил грубо.

Иногда я срывалась.

— Я же хотела помочь! — выкрикнула я, когда он в очередной раз сказал не лезь.

Орвик посмотрел на меня так, будто я маленькая, но очень опасная.

— Хотеть помочь — не оправдание, — сказал он. — Ты не богиня Истоков. Ты девчонка с каналом, который открыт слишком рано. Если ты сдохнешь — ты никому не поможешь. Поняла теперь?

У меня сжалось горло.

— Поняла, — прошептала я.

Он буркнул:

— Вот и хорошо.

И, как всегда, после грубости сделал то, что было его заботой: сунул мне в руку кружку молока.

— Пей. У тебя глаза стеклянные.

Я пила и злилась, и благодарила одновременно.

Торен после той ночи поправлялся быстро — будто сама жизнь решила вернуть нам шум.

Сначала он просто стал сидеть. Потом — ходить по дому. Потом — требовать выйти во двор. Потом — спорить с мамой. Потом — смеяться.

Когда он впервые снова закричал:

— Бим! Ко мне!

и Бим прибежал, виляя хвостом, мама сказала:

— Ну всё. Значит, поправился.

И это было правдой.

Папа перестал ходить каменным. Он снова ворчал как обычно, а не как зверь. Мама снова ругалась за грязь и за то, что Торен ест огурцы прямо из бочки. Орвик снова бурчал на всех подряд. Дом вернул себе привычный голос.

И любовь тоже вернулась как раньше — не словами, а тем, как мама поправляла Торену ворот, как папа молча подбрасывал мне монетку на книжку, как Торен приносил мне самый ровный камешек для коллекции, хотя делал вид, что ему всё равно.

Я больше не чувствовала, что любят только меня. Торена любили так же сильно — просто по-другому. Его любили за шум и за руки, за то, что он держит дом своим движением. Меня — за упрямство и за то, что я делаю порядок из земли.

Животных стало много — и забот тоже.

Коза и козёл жили, как два соседних пожара. Коза давала молоко, козёл давал запах и проблемы. Папа ругался на него каждый день. Каждый.

— Рогатая беда! — говорил он, чиня забор. — Я за него деньги отдал, а он мне доски ломает!

Мама отвечала спокойно:

— Зато молоко.

Папа бурчал:

— Молоко я уже уважаю. А козла — нет.

Бим стал любимчиком. Не официально — мама всё равно говорила в дом не лезь. Но по факту Бим был нашим.

И мы его подкармливали тайком.

Потому что мясо теперь действительно появлялось чаще: деньги были, папа иногда привозил с рынка кусок, мама делала похлёбку погуще. И когда мама отворачивалась, Торен под столом протягивал Биму маленький кусочек.

— Тихо, — шептал Торен. — Это секрет.

Бим ел осторожно, как воспитанный, и смотрел такими глазами, что я каждый раз смеялась.

— Вы его разбалуете, — говорила мама, но я видела: она тоже иногда случайно роняет кусочек у порога.

Мы продолжали работать.

Игрушки — как стабильное ремесло. Посуду — осторожно, партиями, чтобы не слишком светиться и не вызвать лишних вопросов. Заказы шли. Деньги шли.

Папа завёл три узла на кошеле:на дом (доски, крыша, расширение), на будущее (чтобы не бояться зимы), на учёбу.

Мама однажды сказала за столом:

— Мы должны копить на твою учёбу, Линна. И на Торенову тоже.

Торен тут же возмутился:

— А я что, учиться буду?!

— Будешь, — сказала мама. — Ты хочешь ножи? Хочешь мастерскую? Хочешь, чтобы тебя уважали? Тогда будешь.

Папа добавил:

— Учёба — это не только храм. Это ремесло. Ты будешь учиться у меня. А читать — тоже научишься. Чтобы тебя не обманывали.

Торен надулся, но я видела: ему приятно, что о нём думают как о будущем мастере, а не как о шуме.

И ещё мы мечтали о расширении дома.

— Чтобы у каждого была комната, — сказала мама однажды, раскладывая тряпки.

— Чтобы Орвик ворчал за своей дверью, — добавил папа.

— Чтобы я мог строить крепость ночью, — вставил Торен.

— Чтобы Бим жил у меня, — добавила я.

— Нет, — сказала мама.

— Да, — сказал Торен.

— Нет, — повторила мама.

— Посмотрим, — буркнул папа.

И мы засмеялись.

Так текли дни.

Орвик мучился ногами. Он плохо ходил, особенно по сырости. Мама делала ему компрессы: тёплые, с травами. Боль уходила, но ненадолго.

Он ворчал:

— Не помогает.

Мама отвечала:

— Помогает. Просто ты старый.

— Я не старый, — буркнул Орвик. — Я опытный.

Однажды вечером он сидел у печи, лицо серое, пальцы сжаты на палке. Я видела: ему больно. И я не выдержала.