Лишний рот

Глава шестая

То, чего так боялся отец Паисий, наконец, случилось. Кирю исключили за нерадивость, лень и дурное поведение из гимназии.

Это был ужасный день, когда мальчик вернулся с книжками под мышкой из класса в неурочное время. Весь дом точно застыл в отчаянии.

– Дождался! – шипела Лукерья Демьяновна на племянника, когда тот шмыгнул мимо нее с низко опущенной головою в комнату мальчиков.

Люба только руками всплеснула.

– Бедная мамочка! Она все это видит с неба, каково это ей! – прошептала девочка.

Митинька только плечами пожал.

– Допрыгался! Давно предсказывал лоботрясу, что добром не кончит, – пропустил он сквозь зубы. Маня, первый друг и товарищ Кири, всячески старалась успокоить своего приятеля.

– В сапожники отдать его, а не утешать надо, – шипела тетка.

– В сапожники, – протянул за ней и Леша.

Это переполнило чашу. Киря, несдержанный и грубый даже с младшими членами семьи, теперь вышел из себя окончательно.

– Молчи, клоп, раздавлю! – крикнул он на Лешу.

Малютка испуганно шарахнулся в сторону.

– Попробуй только, – заступился за малыша Митинька.

К обеду совершенно расстроенный и бледный вернулся отец Паисий.

Когда он, сняв верхнее теплое платье, показался в столовой, вся семья ахнула.

На нем лица не было. Щеки дрожали, глаза растерянно моргали. Он то и дело нервно теребил свою полуседую бороду.

– Братец… Кирю-то… – начала было Лукерья Демьяновна и тут же смолкла, не досказав своей фразы.

– Несчастье случилось, – не слушая ее, произнес охрипшим от волненья голосом отец Паисий. – Деньги, все деньги, которые за три месяца службы причитались, все мое жалованье… потерял.

– Как? Что? – вырвалось у старших членов семьи одним полным испуга и ужаса возгласом.

– Ну, да, потерял. Возили икону чудотворную с Пахомычем в дальние Стопки за десять верст. Оттуда уехал, бумажник был со мною, отлично помню. Вознице на чай еще в Стопках давал… А подъезжаю к Марьинской нашей, хвать, нет бумажника. У мельницы останавливались, давали прикладываться к Царице Небесной мельнику с женою… Вносили Царицу Небесную в избу, в это время и обронил, надо полагать… Ах ты, господи, как же мы жить теперь будем? – возгласами, исполненными отчаяния, срывалось из уст батюшки.

– Как жить будем, да уж и не знаю, как жить придется теперь, – неожиданно разразилась Лукерья Демьяновна, – мало того что лишний рот семье навязали, другого будущего дармоеда себе на шею посадите, Кирю, сыночка вашего прелестного, полюбуйтесь на него, братец, из гимназии выключили. А тут одно к одному: деньги, говорите, потеряли. Ну, стало быть, всей семьею побираться пойдем.

– Что вы, что вы, сестрица? Про кого вы это? Кого выключили? Кирю выключили? Из гимназии? О господи, боже мой, что я слышу? Верно ли, так ли, да говорите, ради Христа! – и еще более взволнованный, отец Паисий переводил со свояченицы на Кирю и с Кири на Лукерью Демьяновну испуганные, растерянные глаза.

Киря, с красным, как кумач, лицом, сидел с опущенными вниз глазами, уткнувшись в тарелку.

– «Словесности» бенефис закатили… Разыграли по-товарищески, всем классом, «словесность»… Другие-то увильнули, а я влопался, – посапывая от волнения носом, бросал нехотя Киря.

– Они кошками мяукали на русском уроке, а Киря перышком, кроме того, в Алексея Ивановича пустил. Тот увидел и нажаловался директору. Директор Кирилла нашего с урока выгнал и велел не приходить вплоть до решения конференции. А решат известно что – исключать, – обстоятельно и толково пояснял Митинька.

– О господи, твоя воля! – сжимая обеими руками голову, произнес с отчаянием и тоскою отец Паисий. «И сын, и потеря… – еще тише, еще тоскливее мысленно договорил он. – Ах, Кирилл, Кирилл, не думал я, что ты на это способен!»

– Да когда мы по-товарищески, всем классом, – плаксиво затянул было Киря.

– Спасибо, сестрица, есть не хочу. Не до еды мне, – отодвигая от себя тарелку с супом, прошептал отец Паисий, помолившись на образ, вышел торопливо из комнаты.

– Добили вы папашу добрым известием, – враждебно глядя на тетку, бросил Митинька.

– Да как ты смеешь на меня накидываться! Да я виновата, что ли! – зашипела на мальчика та. – Да ради вас я здесь работаю с утра до ночи, кормлю, пою вас, няньчаю неблагодарных, покоя с вами не вижу… А тут еще упреки они, видите ли, неудовольствие свое смеют тоже выражать. Ну потерял жалованье, стало быть, не берег, как следует… Стало быть, надеется, что приход выручит, прихожане помогут. Богатей они у нас, что и говорить!.. А то пойдем все на паперть церковную, ручки протянем, авось православные и помогут, милостыню подадут. За добрые дела всякому воздается. Питомца в дом приняли, самим-то есть нечего, а… – ехидничала Лукерья Демьяновна.

– Довольно! Помолчите, ради бога, и без вас тошно, тетушка! – взмолился Митинька.

– А ты не задевай попусту, тогда и молчать буду! – огрызнулась та.

Печально прошел этот обед. Отец Паисий заперся в своей комнате. Тяжелые думы преследовали его. Положим, исключение Кири из гимназии не было особенным сюрпризом для священника; он знал, что это произойдет рано или поздно, и давно решил отдать мальчика в ту городскую школу, где учился Вася. Но все же известие это поразило его. Потеря же жалованья за три месяца заставила совсем опустить руки бедного отца Паисия. Как он будет жить с семьею эти долгие три месяца? Что потерянных денег уже не найти, отец Паисий в этом даже и не сомневался вовсе. Он не знал, не помнил, в каком месте обронил бумажник, на дороге ли или на мельнице. Во всяком случае, ехать искать его ночью не было никакого смысла, а до утра мало ли людей пройдет по проезжему тракту, и, разумеется, найдя бумажник, вряд ли кто решится возвратить его по принадлежности. А как же жить все эти предстоящие месяцы без денег, на что кормить семью? Только нынче поутру получил свое жалованье за четверть года отец Паисий и не успел занести его домой, прямо из церкви отправился с чудотворной иконой в Стопки. Сейчас он горько раскаивался в том, что не улучил минутку принести деньги домой… Но дело было сделано, деньги потеряны, и гнетущее отчаяние наполняло душу отца Паисия.