Лишняя

Пролог: Тень в колыбели

В нашем мире у всего есть пара. У дня — ночь, у радости — печаль, а у жизни — я.
Рождение близнецов в доме знатного рода не сопровождалось празднествами, и если дети рождались здоровыми то выбор в пользу одного из них должны были сделать родители. Традиционно предпочтнение отдавали старшему, сохраняя жизнь. Но тот кто следовал за первенцем, не считался не даром небес, а их насмешкой. Говорили, что боги слишком скупы, чтобы вкладывать душу в два тела сразу. Второму доставалась лишь пустая оболочка, сосуд, который непременно привлечет Хуматов — злых духов, жаждущих тепла живого мира.
Меня не убили. В этом была моя единственная удача, и в этом же заключалось мое величайшее проклятие.
Отец, движимый страхом перед древними легендами, лично взял в руки инструмент. Запах паленой плоти до сих пор, спустя долгие годы, преследует меня, стоит лишь коснуться щеки кончиками пальцев. Раскалённое железо оставило на моем лице уродливый шрам — метку, которая должна была навсегда отсечь меня от мира красоты, от притязаний на место сестры.
Теперь я — «бездушная тварь», чье лицо скрыто под плотной тканью поварского фартука или серой накидки прислуги. Я хожу по коридорам собственного дома, мимо комнат, где когда-то должна была звучать моя колыбельная. Я смотрю, как растет моя сестра — прекрасная, как распускающийся лотос под луной, — и как в ее чистых глазах отражается солнце, которого я лишена.
В этом доме каждый знает: если Хумат не может занять место дочери, он должен прислуживать ей до конца своих дней, искупая самим фактом своего существования грех того, что его вообще допустили в этот мир.

Рассвет еще не успел окрасить предгорья в мягкий розовый цвет, когда я закончила. Мои плечи онемели, а кожа рук от ледяной воды стала грубой, как кора старого дерева. Я снова вошла в дом, где я была лишь тенью, перемещающейся между тенями.
Кухарка, пышная женщина, чьи глаза всегда были полны суеверного ужаса, вздрогнула, когда я прошла мимо. Она не смела смотреть мне в лицо — точнее, на мой «узор». Она прикрывала рукой подол фартука, словно боялась, что я могу случайно задеть ее и заразить своей пустотой.
— Уйди, — прошептала она, не оборачиваясь. — Сегодня день счастья. Не оскверняй его своим дыханием.
Я молча поставила ведро. Маска — моя кожа, мой шрам, мое застывшее лицо — не дрогнула.
В три года меня тоже выдали замуж... за петуха. И в тот же вечер я, дрожащими детскими руками, помогала ощипывать его тушку на кухне. Мать сказала, что так я отдаю свою долю удачи, чтобы злые духи не пришли за мной.
Мы съели его на ужин в тишине.
С тех пор я — вдова. Мои волосы, как положено вдовам острижены под корень, чтобы никто не смел позариться на меня. Вдова не просто табу. Дотронутся до вдовы - уже получить проклятие.
Ну сегодня особенный день.
Моя сестра выходит замуж.
Дом наполнился ароматами благовоний и дорогих вин. Шелк платьев гостей казался мне чем-то неземным, почти болезненно ярким. Они кружились в танце, смеялись, звенели украшениями, а я, смотрю на них в щель, подглядываю за жизнью которой лишилась только потому, что не вылезла на свет первой.
Жених моей сестры... Он приехал из столицы Антант. Говорили, что он — правая рука консула, человек, чей голос может менять судьбы целых провинций. Я видела его мельком, когда он спешивался у ворот. Он был похож на ожившую легенду: красавец, с осанкой вельможи, со взглядом вершителя судеб, холодный, почти пугающий. В нем не было ничего от тех суетливых гостей, что наполняли сейчас наш дом.
Я стояла в тени колонны, в глубине галереи, наблюдая за тем, как сестра — прекрасная, как само воплощение удачи, — выходит к нему. Ее платье было соткано из света, а его костюм — из ночной синевы Антант.
Но я подняла голову. Мое обезображенное лицо, скрытое под пеленой волос, не выражало ничего.
Я знала, что скоро она покинет дом.