Лисичка для генерала дракона

Глава 3.6 – Слишком долго

Ночь опустилась на замок внезапно, как вор, крадущий последние лучи заката. Сумерки слизывали острые углы каменных стен, превращая могучие башни в размытые силуэты. Огонь в каминах угас, оставив после себя лишь тлеющие угольки, похожие на глаза спящего дракона. Коридоры замерли в гробовой тишине, где даже скрип старых половиц звучал как предательство.

Лишь в одной комнате, глубоко в восточном крыле, за дубовым столом всё ещё горела масляная лампа, отбрасывая нервные тени на стены. Бумаги лежали нетронутыми – доклады, донесения, приказы. Чернила в старой чернильнице подсохли, превратившись в чёрную корку. Печать генерала так и осталась лежать рядом, холодная и бездействующая.

Вирен сидел, словно изваяние, опершись локтями о стол. Его взгляд, обычно острый как клинок, сейчас был расфокусирован, устремлён в пустоту. Не на стратегические карты. Не на срочные донесения. Внутрь себя – где роились мысли и грызла тревога, не дававшая покоя.

Он даже не заметил, как в бронзовых огневых часах истаяла третья свеча. Восковые слезы застыли на металлическом подносе – безмолвные свидетели прошедших часов. Значит, полночь уже позади. Глубокий вздох разорвал тишину комнаты. Вирен провёл ладонью по лицу, и пальцы наткнулись на щетину – день был долгим, а ночь... ночь всё ещё продолжалась, тяжёлая и бессонная.

И всё же он поднялся. Медленно. Неохотно. Будто каждое движение давалось с трудом. Дрогнувшая рука потянулась к маленькому ключу на железном кольце – тому, что принадлежал только ему. Никаким дежурным, никакой страже. Только генералу.

Коридор встретил его гробовой тишиной. Длинные тени, словно верные псы, следовали за ним по пятам. Шаги, отточенные годами военной службы, не оставляли эха – Вирен умел передвигаться бесшумно даже в полном вооружении, а сейчас на нём была лишь простая форма, без лат и оружия.

Его путь вёл в сторону восточной башни. К той, кого он должен был бояться. Или, по крайней мере, не испытывать ничего. Но именно это «ничего» оказалось невозможным – и с каждым днём маска равнодушия становилась тяжелее, а взгляд норовил задержаться на рыжих прядях чуть дольше, чем следовало.

Дубовая дверь с железными накладками возникла перед ним внезапно, будто вырастая из темноты. Вирен замер. Рука, сжимавшая ключ, дрогнула. Щелчок замка прозвучал как звон клинка в ночной тишине. Дверь подалась беззвучно, впуская полосу лунного света.

Комната скрывала темнота. Лучи, пробивавшиеся сквозь узорчатую решётку окна, выхватывали из темноты тонкую фигуру на кровати. Амелия спала, укутанная в грубое шерстяное покрывало, которое казалось нелепо огромным на её хрупком теле. Рыжие волосы раскинулись по подушке, словно языки пламени, застывшие во времени. Пушистые уши время от времени подрагивали, улавливая звуки невидимых снов. Хвост, пушистый и беспокойный даже во сне, прижимался к боку, как дитя к матери.

Она спала. Глубоко. Мирно. Безмятежность на её лице выглядела почти кощунственной в этих каменных стенах. Губы чуть шевелились, шепча что-то неслышное, а уголки рта были приподняты в полуулыбке – будто во сне она нашла то, что потеряла наяву.

В этом свете она казалась хрупкой. Беззащитной. По-человечески живой. Не пленницей, не подозреваемой, не носительницей древней магии – просто девушкой. И чем дольше Вирен стоял на пороге, тем сильнее что-то сжималось у него в груди. Он знал, что не должен был приходить. Что генералу не подобает так смотреть на пленницу. Что сыну не пристало испытывать что-то к той, кто может быть связана с магией, убившей его отца.

Но ноги не слушались разума.

Амелия пошевелилась, губы сложились в беззвучное слово:
– Тепло...

Вирен вздрогнул, точно получив удар кинжалом. Он отпрянул от двери, внезапно осознав весь ужас своего положения. Что он делает? Стоит посреди ночи, подсматривает за спящей девушкой, как какой-то жалкий влюблённый паж, рыцарь без стыда?

Дверь захлопнулась с глухим стуком, заглушая его проклятия, обращённые к самому себе. Шаги по коридору звучали резко, отрывисто – генерал бежал от собственной слабости, от этого внезапного прорыва чувственности, от невозможного влечения.

Ночь приняла его обратно в свои объятия – туда, где можно было снова стать железным генералом Каэльтаром, где чувства можно было заковать в броню рассудка. Если, конечно, эта броня ещё не дала трещину.