Лисичка для генерала дракона

Глава 5.6 – Древние слова и золотые глаза

В комнате Аргуса витали запахи сухих трав, старой бумаги и чернил. Густая, почти осязаемая тишина нарушалась только потрескиванием углей в небольшом камине. Иногда маг позволял себе такую роскошь, как круглосуточное отопление – кости-то старые уже. Сам волшебный дедушка, сгорбившись в своём любимом кресле, похожий на ворчливую кучу покрывал и пергаментов, ковырял гусиным пером свиток, над которым, судя по количеству перекрёстных пометок, мучился не первую неделю.

Он даже не сразу поднял голову, когда Вирен, словно буря, влетел в помещение и швырнул на стол клочок бумаги. Только глаза, помутневшие от многолетнего чтения при свечах, глянули из-под густых бровей.

– У тебя на лбу написано, что ты не спал, – пробормотал он. – Опять кто-то устроил пробуждение древнего зла среди ночи?

– Мне нужно, чтобы ты расшифровал фразу, – резко велел генерал. Голос был спокойным, но под ним чувствовалось напряжение. Он выглядел собранным, но слишком уж выпрямленная спина и руки, стиснутые за спиной, выдавали тревогу.

Аргус раздражённо фыркнул, но, взяв бумагу, начал читать, поднеся её ближе к глазам. Через секунду его плечи напряглись. Брови взметнулись вверх.

– «Каэрн Лаэтил», – пробормотал он. Перо выскользнуло из пальцев и упало на ковёр. Губы задрожали. – Где ты это взял?

– Амелия, – отрывисто ответил Вирен. – Увидела во сне фигуру с горящими глазами, из руки которой протянулась светящаяся нить прямо к её сердцу. Она проснулась в панике. И чуть не перебудила всю крепость. Так что да – я не спал! И очень бы хотел знать, какая древняя магическая пакость стала этому причиной!

Аргус уставился на текст, будто тот мог воспламениться у него в руках.

– Каэрн Лаэтил, – повторил маг, теперь уже шёпотом. – Это… старый язык. Древнее даже, чем сама Империя. Я слышал его только однажды, – Его взгляд стал отрешенным, уносясь в прошлое. – Когда был ещё зелёным учеником в Ковене, мы разбирали древние артефакты, найденные на южных болотах. Нашли обугленную табличку в запечатанном саркофаге. Наставник тогда приказал запереть его обратно.

– Перевод, Аргус, – поторопил Вирен, совершенно не настроенный слушать, как старик предаётся воспоминаниям.

– «Каэрн» – может означать «место», «предел», «узел»… или… «печать».
А «Лаэтил»… – он замолчал, потер виски, пытаясь выдавить из памяти старые знания. – Это имя. Или титул. Женский. Скорее всего – Хранительница печати, или Печать Лаэтиль. Или даже… Где спит Лаэтиль.

Вирен стиснул зубы так сильно, что на виске вздулась вена. Он шагнул к камину и уставился в огонь, будто надеялся найти там объяснение. Рыжие языки извивались, гипнотизируя, но ничего не делая понятнее.

– Значит, это всё-таки был не просто сон.

– Это ещё ничего не доказывает, – поспешно вставил Аргус, поднявшись. Он выглядел взволнованным, но пытался сохранять достоинство. – Сны могут быть отражением внутренних страхов. Или результатом воздействия чужой магии. Особенно если... – он замялся, подбирая слова, – если в самом субъекте что-то дремлет, что реагирует на древние артефакты.

Вирен повернулся от камина, его тень гигантским силуэтом легла на стену.

– Она не враг, – сказал он, стараясь убедить скорее самого себя.

– Конечно, нет, – согласился Аргус. – И я сомневаюсь, что то, что прячется позади искалеченной души этой девочки, желает зла. Но я не могу предсказать, что оно станет делать, если… или когда не получит то, чего хочет. А я понятия не имею, что это.

Наступила долгая тишина. Даже камин, казалось, потрескивал тише. Вирен медленно опустился на старый перепачканный кабинет. Он догадывался, что эта древняя сущность – чем бы она ни являлась – могла потребовать. То, что однажды почти согласился сделать его отец. Вот только… чего это им всем может стоить?

***

Утро, ворвавшись в комнату и установив там свои права, сделало всё слишком светлым. Солнце нагло лезло в глаза, отражаясь от белёных стен и вырисовывая на полу беспечные квадраты света, будто ночь и не пыталась проглотить её. Будто она не проснулась в холодном поту, с криком, и не металась под одеялом, стараясь избавиться от остатков сна, в котором был огонь… и глаза.

Амелия сидела на широком подоконнике, поджав одну ногу и рассеянно грызла яблоко – нормальное, обычное, не квакающее (слава небу). Она тщательно жевала, будто сам процесс являлся якорем, удерживающим её в реальности. В мире, где яблоки не разговаривают, сны не пугают золотыми глазами, а девушки с ушами и хвостом могут быть просто девушками.

«Сны ничего не значат», – убеждала она себя, уставившись в окно, где двор заливало утреннее золото. – «И светящиеся глаза – это просто… ну, ночная ерунда. Слишком много чая. Или пирог слишком горячим был».

Она попыталась улыбнуться, с полным ртом вышло нервно и криво. И вдруг услышала:

– Амелия…

Она вздрогнула. Яблоко выпало из рук и глухо покатилось по подоконнику.
Голос. Тихий. Мягкий. Зовущий не снаружи. Не из-за двери. Звучащий слишком близко. Словно кто-то постучал прямо в грудную клетку изнутри, и заговорил.

– Не бойся меня. Я с тобой. Я всегда была с тобой.

– Н-нет, – выдохнула Амелия, резко обернувшись.

Никого. Пустая комната, разве что занавеска шевельнулась от ветра. Она медленно поднялась, пальцы мелко дрожали.

– Ты чувствуешь. Ты же знаешь. Осколки встают на место. Ты – не просто девушка с хвостом. Ты –…

– Я не хочу! – голос сорвался на визг. – Не хочу знать. Кто ты, кто я, кто вообще все!

Она шагнула назад, будто можно было выйти из собственного сознания. Уперлась в подоконник, дыхание сбилось.

– Ты знала меня. Когда-то. До… падения. До разделения мира. Я –...

– Я хочу пирог! – выкрикнула она, глядя в потолок, как будто спорила с ним. – И чай! И нормальную жизнь! Где меня не зовут золотые глаза и не лезут в душу!