Лисичка для генерала дракона

Глава 8.14 – Песня в серебре

Вечер разлился по поляне, окрашивая траву в золотистые тона. Костёр в центре жил своей жизнью – трещал, вздыхал, выстреливал в темнеющее небо снопами искр, будто пытался достать до первых звёзд.

Компания расположилась вокруг огня, каждый нашел себе место по душе: Трей растянулся на плаще, подложив под голову свёрток с припасами; Амелия и Вирен сидели плечом к плечу, их тени сливались в одну на мшистой кочке; Григорий молчал, начищая нож и изредка кивая пламени, словно вёл с ним неторопливую беседу.

И вдруг из сумрака между деревьев выплыла Эльда. Она шла не своей обычной резкой походкой, а легко, почти бесшумно, словно не касалась земли. Лицо её, обычно напряжённое, сейчас хранило странную безмятежность, а в глазах застыла глубокая тишина, отражающая танцующие языки пламени. В струящихся волосах застряли лепестки незнакомых цветов, но она, кажется, даже не заметила этого. Казалось, она вернулась не из леса, а из какого–то другого времени, другого места – и принесла с собой его отголоски.

– О, она снова с нами, – протянул Тиль, расплываясь в улыбке, которая сразу выдавала его готовность к очередной глупости. – А мы уж думали, тебя духи унесли! Или ты в дерево превратилась! – Он оживлённо повернулся к остальным. – Это ведь возможно, да?

Эльда опустилась у костра, поправила плащ и невозмутимо ответила:

– Возможно.

Она сделала паузу, позволив воображению Тиля дорисовать самые жуткие подробности, прежде чем добавила:

– И, если будешь задавать глупые вопросы, одно из деревьев придёт за тобой ночью.

Тиль резко замолчал, его пальцы непроизвольно сжали край плаща. На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием костра. Затем, не в силах долго сидеть без дела, он начал складывать из ладоней замысловатые фигуры, отбрасывающие на землю причудливые тени. Но вскоре, как это обычно с ним бывало, ему наскучило и это занятие. Он перевёл взгляд на Эльду, которая сидела, выпутывая из волос застрявшие лепестки, и внезапно спросил:

– Слушай, а ты не могла бы... ну... спеть?

– Что? – она замерла с серебристой прядью в руке, будто не расслышала. Или надеялась, что не расслышала.

– Ну, песню! Эльфийскую. – Тиль оживился, размахивая руками. – Вы же поёте... у вас там в лесах. У костров. Под луной. Я так слышал... – Он резко замолк, поймав на себе её ледяной взгляд, и поспешно добавил: – Ну ладно, просто подумал, что было бы красиво...

– Эльфийские песни не для людей, – сквозь зубы процедила Эльда, снова принявшись за свои волосы.

– А я наполовину не человек! – тут же подала голос Амелия, поднимая руку, как ученица. – Это считается?

Эльда прищурилась:

– Ты просто хочешь, чтобы я отвлеклась, и не заметила, как ты опять полезешь за моими сушёными орешками, – фыркнула она, но в голосе уже не было прежней резкости. Скорее усталая снисходительность.

Тихий смешок пробежал по кругу, но быстро стих. Наступила неловкая пауза. Вирен повернулся к Эльде – его взгляд был спокойным, чуть усталым, но по–настоящему тёплым. Он ничего не сказал, только едва заметно кивнул. Почти неуловимо.

Эльфийка закатила глаза так, чтобы все поняли, – она делает это исключительно под давлением и ни в коем случае не по своей воле. Потом глубоко вздохнула... и запела.

Это не была сложная мелодия. Никаких виртуозных пассажей, никаких драматических кульминаций. Её голос сначала звучал глуховато, неуверенно, будто она сама забыла, как это – петь. Но постепенно он очистился, зазвучал ясно – как серебряный колокольчик в утреннем тумане, как ручей, пробивающийся сквозь весенний лёд.

Слова древнего наречия оставались не понятны, но их звучание походило на шум ветра в кронах тысячелетних деревьев. На отголоски шагов по забытым тропам. На воспоминание о доме, которого, возможно, уже нет.

Даже Тиль замер, его вечно бегающие глаза остановились, отражая пламя костра. Григорий перестал жевать трубку, и застыл, точно превратился в одно из тех каменных изваяний, что охраняют гномьи усыпальницы.

Амелия невольно сжала руку Вирена. В горле першило, а в груди что–то сжималось – будто в ней отозвалась память, ей не принадлежавшая, но знакомая. Что–то давно забытое, но родное. Что–то, что болело, но эту боль не хотелось переставать чувствовать.

Когда последняя нота растаяла в ночном воздухе, никто не спешил нарушать тишину. Даже костёр будто горел тише, уважая этот момент. Где–то вдали сова прокричала дважды – словно ставя точку в невидимом повествовании.

Эльда резко встряхнула головой, сбрасывая с себя остатки песни, и вновь стала собой – привычно колючей, резкой, практичной.

В наступившей тишине раздался хриплый кашель Трея:

– Ты же не сможешь завтра притворяться злюкой? – спросил он

Эльда метнула в его сторону острый взгляд, поправляя непослушную прядь волос:

– Не просто смогу, – её голос вновь обрёл привычную жёсткость, – а буду особенно невыносима. С тобой – в первую очередь.

Трей неожиданно рассмеялся, и его смех прозвучал как–то по–новому – легко, без обычной нотки смущения:

– Я знал, – пробормотал он, откидываясь на спину и закидывая руки за голову. – Всё на своих местах.

Костёр между ними потрескивал, одобрительно поддакивая. Ночь, тёплая и звёздная, мягко обнимала поляну, а где–то в глубине древнего леса невидимые духи затаили дыхание, вслушиваясь в эту человеческую тишину.

И среди этих таких разных путников – колючих и мягких, молчаливых и болтливых, осторожных и безрассудных – родилось нечто едва уловимое. Что–то вроде обещания. Что–то вроде доверия. Тонкая серебряная нить, сплетённая из одной неожиданной песни, из общего костра, из множества пройденных вместе дорог.

Она была хрупкой, эта нить. Но почему–то казалось, что порвать её будет не так–то просто.