Лисичка для "принца", дикие фиалки к Новому году

Глава 21. От любви до ненависти

Антон

Обычно я оставался дежурить в ветеринарной клинике на новогодние праздники. Главврач уезжал на новый год в Красную Поляну кататься на лыжах, у стоматолога и узистки были семьи, дети и прочие развлечения. А мне, вроде как, на длинных государственных выходных было нечем заняться. Так считали коллеги.

Тогда я взял отпуск на предновогоднюю неделю, чтобы съездить к родителям. Прежде я ничего не расспрашивал о биологическом отце и матери, решил, что все в прошлом и не имеет значения. Но теперь мне отчаянно хотелось узнать, были ли они такими же? Или бросили меня, когда увидели, как шелушится кожа?

Почти не замечая часов езды от Гвоздикина до Екатеринбургской области, я созерцал величественную зимнюю природу нашей огромной страны. Родительский частный дом соседствовал с панельными пятиэтажками практически в центре поселка Цаплино. Рядом на бывшем пустыре красовалась новенькая школа. В детстве мы с Марком добирались полтора километра через лес до школы в соседнем поселке. Не далеко, но будучи ребенком с особенностями, я побаивался этой дороги. Сейчас же мечтал прогуляться по ней вместе с Идой, чтобы показать себя настоящего хоть кому-то, кроме лучшего друга.

Мама встретила вегетарианским борщом и постными пирожками. И обнимала даже за столом, все прижимая к суховатому боку.

– Ты, что ли, похудел, сынок? – причитала она, накладывая добавку.

– Просто в тебя пошел, такой же стройный, – отмахнулся я, но от домашней стряпни не отказался. – Влюбился.

У мамы из рук вывалился половник. Она оперлась на стол, присела на табурет и робко улыбнулась. А у самой в светло-серых глазах плескалась тревога.

– Ты потому приехал? И где ее прячешь? – Мама зашарила взглядом по углам, будто я действительно протащил девушку в дом под свитером. – Знакомиться будем?

– Она пока не знает. Боюсь, что мои особенности не подходят для семейной жизни.

– Брось, Антоша.

– Мам, мне бы хоть немного узнать, как жили мои кровные родственники. Как они с этим жили?

– Мы не знали о генетической мутации, когда тебя взяли, сынок. – Мама заметно занервничала.

Тема усыновления никогда не была легкой. До недавнего времени мне думалось, что невозможно любить человека, которого не знаешь. А потому я любил только отца и мать, которые меня вырастили. Родители точно считали иначе. Да я и сам теперь сомневался. Я влюбился в Иду, хотя совсем не знал ее.

Так что именно я полюбил? Сказочный образ у себя в голове? Запах фиалок? Коньки? Снежинки у нее в волосах? Или призрачную надежду, что мы чем-то похожи. Ведь я понятия не имел, какой она человек.

Меня тянуло к Иде, потому что я понятия не имел! Как не имел понятия о своих настоящих родителях. Девушка казалась такой же привлекательной загадкой.

– О них наверняка остались какие-то сведения. Я помню, ты узнавала, когда мне поставили диагноз.

Она молча кивнула, ссутулилась.

– Я раньше не спрашивал, не хотел ранить вас с отцом еще сильнее. Я и так доставил кучу проблем.

Мама скривила рот, пытаясь проглотить слезы. Его тут же окружили мелкие морщины, расползлись по лицу, словно трещины по стеклу смартфона. Она смахнула капельку с уголка глаза и поманила из кухни в общую комнату.

– Есть даже их фотографии. Ксерокопии.

Она достала коробку из-под обуви с верхней полки платяного шкафа, где хранила старые документы. В простом полиэтиленовом файле пряталось мое прошлое. Трясущимися руками мать вытащила лист, на одной стороне которого темнели две черно-белые фотографии, как на документы. Возможно, копию снимали с цветных, но мне достались только эти. Я успел заметить кудри на голове молодого мужчины и темную родинку около носа молодой девушки.

В прихожей послышалась возня, в дом залетел сквозняк и собачий лай. Рэй ворвался в гостиную вместе с ворохом снежинок. Подпрыгнул, облизал мне руки до локтя, нацелился подобраться к щекам. И я припал на колено, чтобы потрепать старого приятеля по макушке. А он поскуливал и слюнявил меня всего с головы до ног.

– Антоша, сынок! – Папа ввалился вслед за Рэем, раскинув руки для объятий. Он сразу заметил коробку, переменился в лице и опасно прорычал: – Оля?

Мама вздрогнула, но тут же задрала голову повыше и проронила:

– Пусть узнает. Мы одна семья. – Голос ее все-таки подвел, сел до хрипоты.

А у меня закололо кончики пальцев, жалобно заныло сердце.

Чего еще я не знал?

– Ну уж нет! – взревел папа и кинулся на мать, пытаясь отобрать файл с тонкой стопочкой бумаг. И так слишком мало!

– Хватит! – разозлился я. – Мне нужна причина! Желательно правдивая. Я всю жизнь скрывался от самого себя. Запрещал себе чувствовать, только бы кого-то не разочаровать. А разочаровывал сам себя. Надоело!

– И ты готов разочароваться в других? – вмиг поникнув спросил отец, опустил плечи и присел на краешек дивана, где стояла коробка. – Что тогда?

Меня будто обухом по голове ударило. Я оглох и ослеп. Ведь никогда прежде не думал, что другие люди тоже боятся кого-то расстроить, подвести, не оправдать ожиданий. Всегда казалось, будто я один с браком.

– Имеешь в виду их? – Я кивнул на копии фотографий.

– Их ты не знал, – напряженно прищурился папа. – Я о тех, кого ты любишь, кому доверяешь. Если узнаешь о них что-то такое… Твое отношение сразу изменится? Только этот человек останется таким же, как и минуту назад. Вот ты его любил, а вот уже ненавидишь. А он все тот же, понимаешь, сынок?

– И все-таки.

– Оля? – без прежней силы, жалобно вопросил отец, будто ногой застрял в капкане, и ждал помощи от женщины.

– Прошлое нельзя просто вычеркнуть, – поднажал я. – У меня будто не хватает куска, внутри зияет дыра и требует, чтобы ее заполнили. Мне пора двигаться дальше, а под ногами нет опоры.

– Он влюбился, – прошептала мать, глядя только на отца.

– Тогда рассказывай. – Он махнул рукой. – Переживет. Только захочет ли остаться с женщиной, которая видела его слабым?