Лисичка для "принца", дикие фиалки к Новому году

Глава 37. Обязательно посадят

Ида

Неужели снова?

Что-то слишком часто в последнее время меня накрывали недомогания. Я с тринадцати лет не болела. И ночью научилась самостоятельно перекидываться. Больше не падала на коньках. Наоборот, обрела небывалую ловкость. Рядом с Антоном стало легко как никогда.

Но по всему телу разливалась жгучая ломота, как тогда, после нашего знакомства. Голова трещала, словно наэлектризованный на морозе свитер. Ноги казались неподъемными глыбами спрессованного льда. И я чувствовала ужасную усталость, будто не спала несколько месяцев.

Или после того, что между нами было, всегда так? Изнеможение.

– Я так захмелела от любви? – прохрипела не своим голосом, пытаясь нащупать рядом теплый бок Антона.

Заскорузлые связки подчинялись неохотно, хотя еще недавно издавали и сладкие стоны на высоких нотах, и почти звериный рык на низких.

По щекам прошел озноб, словно вместо румянца на коже выступил иней. Смутившись собственных мыслей, я дернула руками, желая накрыться с головой одеялом. Конечности отозвались дрожью. А точнее, почти не отозвались…

– Ида? – слабым голосом выдавила мама. – Идочка?

И я бы подскочила на кровати, если бы могла!

– Мама? – прохрипела сухим горлом. Захотелось опрокинуть в себя пятилитровую бутыль воды.

– Девочка моя, я тут.

– И что же ты тут делаешь? – хотела с претензией, но получилось жалобно, полушепотом.

– Навестить… пришла, – растерянно пробормотала она.

После страстной ночи? Серьезно? Перепроверить, все ли у нас получилось?

Удивление съело остатки сил.

Сознание медленно заволакивало бураном, перед внутренним взором мельтешили снежинки. Одна краше другой они играли в догонялки, собирались в хороводы. И я отплясывала вместе с ними. Проваливалась в темноту. Цеплялась за мерцающие ледяные грани. Путалась в лучах и звездах. Сама состояла из кристалликов воды. Завывания бури сплетались манящей мелодией. И жидкость под воздействием звуковых волн обретала форму моего тела, наливалась цветом, утрамбовывалась в плотный снежный ком.

В следующее мгновение веки резко распахнулись. Я глубоко вдохнула стерилизованный воздух с привкусом кварцевой лампы. Пухленькая медсестра подкручивала колесико на капельнице. Трубка вела к сгибу моего локтя.

– Антон, – тихо позвала я.

– Мама вышла в кафетерий, скоро вернется, – улыбнулась медсестра.

– А где Антон?

– Антон? – удивилась она. – С таким именем никто не приходил. Видимо, на моем лице отобразились ужас и неверие, которые сжались в груди тугим узлом. Потому что она добавила: – Мама забегает каждое утро. Вечером после работы всегда дежурит у твоей кровати. По выходным сидит в палате целый день. Проветривает, прибирает, рассказывает новости. – Она вздохнула и улыбнулась. – Алла, девочка такая красивая, заходит. Бабушка твоя разок была. Принесла букет фиалок. А он и не вянет, представляешь?

– Бабушка Груша?

– Она, Аграфена. Сухонькая, но активная. Парней я не видела.

Внутри что-то оборвалось. К глазам подступили слезы. С настоящей болью, будто веки заржавели. А монитор рядом с кроватью противно запищал.

– Ну-ну, деточка. Не стоит. Живи лучше. Только мамка обрадовалась, что ты проснулась.

Но я ее почти не слышала.

Бред. Не мог же Антон сбежать от меня насовсем после нашего первого и единственного раза? Я ведь поверила, что попался нормальный парень. Искренний. Думала, у нас взаимные чувства…

А он, как все бывшие Аллкины ухажеры? Макс только задержался на посту. Ну так-то подруга, уже наученная горьким опытом, не давала ему сорваться с крючка.

А я старалась подобного опыта избежать. И сидела в девках… досиделась!

Вокруг бегали люди. Кажется, примчалась мама. Она причитала и плакала. А дурацкий аппарат в изголовье кровати верещал все сильнее.

Потом потолок снова заволокло темными тучами, перед глазами взвился ворох снежинок, и я провалилась в тягучее забытье. Назвать мое состояние сном язык не поворачивался. Ведь в сознании пульсировало имя: «Антон, Антон, Антон…». Я жалобно звала его, искала среди темных стволов, отмахиваясь от назойливых снежных хлопьев. А он ускользал тающим призраком, будто никогда и не появлялся в моей жизни.

В следующее мое пробуждение за окном ярко светило солнце. Птицы щебетали, словно устроили в морозный зимний день драку из-за хлебных крошек. Живот вторил моим мыслям почти звериным урчанием. Я с трудом приподняла руку и попыталась усесться. Поискала взглядом телефон, медсестру, маму. Никого. В углу палаты мерцала красным огоньком видеокамера. И успокоив себя выводами, что скоро кто-нибудь обязательно явится, как только заметит, что пациентка проснулась, я вновь провалилась в безрадостные домыслы.

Ведь не помнила, что случилось. Я провела новогоднюю ночь с Антоном, а потом проснулась в больнице. Что было между этими событиями?

Отравилась фиалковым сиропом? Или красной икрой, горками наваленной на бутерброды?

Скорее всего, в оливье попал вовсе не постный майонез, и меня с анафилактическим шоком срочно увезли на скорой.

Прислушавшись к телесным ощущениям, сильной боли я не обнаружила, только безмерную слабость. Значит, так оно и было. Кости целы – и то хорошо.

Нет, они же ломались, перестраивались. И кожа менялась на густой рыжий мех! От такого попадают в больницу?

В дорамах герои со сверхспособностями периодически болели, но никак не выдавали своей необычности врачам. На деле я точно знала, что моя непереносимость курятины запросто обнаруживалась при помощи анализа крови.

Может, и для всего остального было достойное научное объяснение? И попала в больницу я именно из-за своей особенности, перешедшей мне от прабабушки. Да-да. Возможно, после первых трансформаций у меня появилась аллергия на что-то еще. Наверняка она и послужила причиной госпитализации.

Как раз в тот момент, когда я полностью успокоилась, в палату заплыл удивительный аромат кофе. Вместе с ним появилась мама, уселась прямо на кровать, поверх одеяла.