Лисичка для "принца", дикие фиалки к Новому году

Глава 38. Люблю

Ида

– Да-да, – заверила мама. – Так его и звали. – Антон Котов. На белой «Субаре».

– На белой, – глуповато повторила я. В марках машин разбиралась плохо, но цвет помнила отчетливо. Ведь только вчера Антон подвозил меня к себе домой. – Так какое, говоришь, сегодня число?

– Семнадцатое марта.

Не первое января!

– Что с ним? – вдруг взвыла я и сама не узнала свой голос.

Антон не приходил! Но не потому, что не хотел.

– С преступником? – бесстрастно уточнила мама. Она вмиг обуздала эмоции, запрятала поглубже, чтобы не пугать меня. Но будто ждала этого вопроса, чтобы с удовольствием рассказать. А потому, не выслушав ответ продолжила: – Он тоже был в коме. Так ему и надо!

– В коме? – глупые повторения маминых слов помогали хоть как-то осознать происходящее. Не поверить, нет. Поверить в подобный абсурд с наскока не получалось.

– Лежит в соседней палате, – буквально выплюнула она. – Вот за этой вот стеной! – Мама угрюмо постучала костяшками по бледной штукатурке. – И нельзя ведь так говорить, а лучше б и не проснулся.

Но я уже не слышала ее проклятий, невероятным усилием свесила ноги с кровати. Проигнорировав гул в ушах, рванула вперед. Видела только дверь, желала скорее проведать Антона. Будто от моей расторопности зависела его жизнь.

«В коме – в коме – в коме», – эхом раздавалось в голове. – «Март – март – март!»

Как долго!

Откуда-то всплыли знания, что после такого срока люди редко приходили в себя. Чем дольше кома, тем меньше шансов проснуться, тем сложнее снова научиться ходить и говорить.

Ходить!

Я и не заметила, как преодолела коридор. Ввалившись в соседнюю дверь, посмотрела на свои трясущиеся ноги. Колени тут же подломились, но я уцепилась руками за металлическую спинку кровати. Ослабшие, неловкие пальцы соскользнули вниз, и я распласталась на полу. Стойка с капельницей с грохотом отъехала в сторону.

– Антон! – простонала я с ней в унисон.

Вытаращив глаза, силилась разглядеть лицо мужчины, лежавшего так высоко! Но не могла.

Может, это не он. Вдруг, это не мой Антон? Тезка на белой машине, каких немало.

Следом в палату вбежали мама и медсестра. Обе взирали на меня округлившимися глазами.

– Виктор Семеныч сказал, что, может, и вообще не встанет, – запричитала дородная матрона в белом халате.

– Тс-с-с! – одернула ее мама и состроила укоряющую гримасу.

– Да что уж теперь! Теперь наверняка будет ходить. Вона как побежала!

Они подхватили меня подмышки с обеих сторон и натужно потянули вверх. Я старалась удержать равновесие, упереться ногами, но выходило плохо. А ведь до мурашек, до боли в сердце, до рези в глазах хотелось заглянуть в лицо «преступника». И я передернула плечами, стоило коленям поравняться с матрасом, завалилась вперед. Медсестра вцепилась в предплечье мертвой хваткой, мама чуть нежнее, но я все равно плюхнулась прямо на соседа.

– Антон, – пропищала на выдохе, давясь слезами и радостью одновременно.

Он меня не бросал. Но кома! Бред! И что-то жуткое про аварию… Подробности быстро выветривались из неверной памяти.

Утопая в подушке, любимое лицо казалось напряженным, встревоженным. На щеках кудрявилась рыжеватая борода, которой он не носил в моих воспоминаниях. Но сомнений не оставалось. Повернувшись к маме, я собиралась уверить, что никакой аварии не было. Ведь мы заснули в обнимку под утро первого января. Светало, а у меня и коньки с собой были только потому, что мы катались в новогоднюю ночь. Но от родительницы веяло неподдельным ужасом, и я осеклась.

– Так вы знакомы? – догадалась медсестра.

– Нет, – почему-то ответила мама.

– Я его люблю, – выдавила я сквозь всхлипы, которые пили из меня силы с такой же скоростью, с какой пламя свечи пожирало глупые новогодние записочки над бокалами с игристыми напитками.

– Идочка, идем в постель, – жалобно позвала мама, вновь спрятав настоящие эмоции за лаской.

Одновременно с ее словами ожил монитор. У Антона подскочил пульс, и пугающе резко распахнулись веки.

– Ой, Марина, держите дочку сами! – встрепенулась медсестра. – Такое бывает в вегетативном состоянии, он небось нас и не слышит. Но я звоню Виктору Семенычу. Так положено.

Мама подперла меня под грудь, обняла за спину, зашептала на ухо:

– И когда успела? И зачем? Он на свиданку ехал, что ли? А ты чего по сторонам не смотрела? Да он, вообще, кто? Почему не познакомила нас?

Антон несколько раз медленно захлопнул ресницы, будто снова собирался провалиться в сон. А потом вдруг поймал мой взгляд, сосредоточился на нем, слегка нахмурился, замер.

– Жива, – выдохнул он почти неразборчиво.

– Антон, – повторила я, шмыгнула носом, но крупные капли все равно сорвались с кончика и упали ему на грудь.

А он еще сильнее нахмурился, силясь вспомнить мое имя, закрыл глаза и больше не открывал. Прибежал врач, похоже, тот самый Виктор Семеныч. Принялся назначать Антону анализы, снимать показания с монитора. И будто бы только перед тем, как собрался уйти заметил меня.

– И в органы придется сообщить, – буркнул он исподлобья. Почему-то смотрел мне прямо в глаза. Аж жутко делалось.

– Не надо, – сорвалось с моих губ почти беззвучно.

– Почему? – оживился Виктор Семеныч. Он не хотел отдавать Антона под стражу и требовал веские причины.

– Люблю, – повторила я, готовая уплыть в мир грез вслед за Антоном.

С подбородка сорвалась очередная капля и звучно шлепнулась на одеяло. Врач проследил, как влага впиталась в ткань. А потом по-отечески потрепал меня по плечу и серьезно обнадежил:

– Что-нибудь придумаем.

– Камеры зафиксировали наезд! – взвилась мама.

– А парень-то очнулся, – невпопад подметил Виктор Семеныч. – Занятно, не находите?