Лисичка для "принца", дикие фиалки к Новому году

Глава 44. Прошлое…

Антон

– Выписку забыли! – вскрикнул Марк, как только синий Opel Макса скрылся за поворотом. – Медсестра велела забрать на посту.

– Столкнулись с девчонками и попутали берега, – пробурчал я.

– Сбегаю.

– Сам схожу. Ты пока прогрей мою малышку, она теперь калека, как и я.

– Э-э, бро, скажи спасибо, что я не приехал на мотоцикле. Да твоя девочка стартует с места, как миленькая! И Денис – золото, а не мастер – сделал так, что не подкопаешься. Она лучше новой!

– Ладно, продолжай ублажать ее комплиментами, глядишь, доедем без приключений. А мне надо самому. Я не сдамся.

Тут Марк что-то смекнул и с довольной улыбкой развел руками, уступая в споре. А я проклял все на свете, пока добрался на нужный этаж, медленно переставляя ненавистную табуретку-ходунки.

И для чего уперся? Что хотел себе этим доказать? Будто ничего не изменилось. Как же. Мать напугается, когда услышит об инвалидности. Хорошо бы временной.

Вот для чего я превозмогал себя! Не хотел становиться обузой для близких на всю оставшуюся жизнь.

Выбравшись из лифта, я буквально столкнулся с медсестрой. Она вытаскивала из палаты, где лежала Ида, подсохший букет лесных фиалок. Я узнал их, ведь часто бегал в лесу. Воспоминания о спорте сковали грудную клетку спазмом.

Я справлюсь! И буду бегать по лесу. Нет. Я уже бегаю по лесу! Я бегаю!

Но вместо раздирающих душу мантр я выплюнул:

– Заберу.

– Да-да, Антон, выписку забыли, забирайте, – захлопотала она, не выпуская корзину из рук.

– Букет, – уточнил я. – Давайте вынесу, мне все равно вниз.

– Да куда ж ты его? В зубы? – рассмеялась медсестра.

– Можно и в зубы, – подыграл я, буквально выхватывая цветы из ее заботливых пухлых рук.

– О-о-о! – протянула она и отдала растительный мусор. – Ну спасибо, Антон. Сразу видно настоящего мужчину.

Последнюю похвалу я не понял. И только когда вернулся к лифту, устало оперся о ходунки, которые недвижимо дожидались меня там.

Вот же!

Фиалки пахли сладковато, с сенными нотками, пробуждая во мне странное волнение. И я вцепился в корзину пуще прежнего, будто именно она держала меня в пространстве. Ходунки волоклись следом, как прищемленный хвост – и оторвать страшно, и лучше бы без него.

Уже дома, прихлебывая Катюхин борщ, я внезапно вскочил со стула и кинулся поливать букет прямо из кувшина с питьевой водой. Друзья замерли с недонесенными до рта ложками.

– Говорил тебе, брось его, Тони, – проворчал Марк. – Цветы завяли окончательно и бесповоротно.

– Она красивая, – вставила Катюха то ли про корзину, то ли… Про что вообще?

– Придает мне сил, – пробубнил я. – Глядя на фиалки могу передвигаться без ходунков! Будто бегаю в лесу! Ясно?

– Ясно-ясно, не кипятись, бро. Хочешь, так поливай, – замахал руками Марк.

– Фиалки напоминают о ней, – протянула Катюха. – А твой врач сказал, что рядом с ней тебе легче. Ты проснулся, когда в палату ворвалась Ида.

– Нет, – отрезал я, сам не зная, для чего спорил. – Совпадение. Простое совпадение. Я не верю в фокусы.

– Виктор Семеныч собрался защищать научную работу по вашему случаю, – вставил Марк. – Какие уж тут фокусы? Он все объяснит. Ты ведь поедешь?

– Нет.

– Я достану ее номер, – пообещал Марк.

– Я уже подписалась на ее страничку, – хихикнула Катюха.

Мы с Марком воззрились на его жену с одинаковыми выражениями на лицах – будто два барана. Пока мы строили завуалированный план, она уже все провернула.

***

Неделю после выписки за мной ухаживала мама, примчавшаяся за полторы тысячи километров. Она вся извелась по непонятной мне причине. Хотя мы без приключений съездили в органы, где я давал показания об аварии. У меня забрали заключение из больницы о черепномозговой травме и частичной потере памяти и отпустили домой с наилучшими пожеланиями. Никто не пытался тут же лишить меня свободы.

Несколько раз я предлагал матери вернуться обратно к отцу, думал, она беспокоилась за него. Но она отмахивалась и убеждала, что все в порядке, насколько возможно в данной ситуации.

И теперь я видел ясно, что ей абсолютно не важно, есть ли у меня врожденные дефекты или приобретенные травмы, ее мир рушился, когда мне становилось плохо. Ее саму хотелось спасать и оберегать. Ей тяжело давалась роль уверенной опоры. И у меня не получалось на нее положиться. А потому я стискивал зубы и тренировался усерднее, чтобы самому восстановиться как можно скорее.

На следующей неделе позвонил Виктор Семенович и назначил встречу для продолжения исследования в начале лета. А я хоть и был настроен скептически, но отказаться не смог.

Это перед друзьями легко выпендриваться, а рядом с лечащим врачом я почему-то робел. К тому же засохший букет действительно напоминал мне о девушке с каштановыми кудрями. И сколько бы я ни убеждал себя, что не хочу ее видеть, сердце разгонялось при мысли о совместном времяпровождении.

– Я бы тоже хотела присоединиться, – нерешительно начала мама, когда я повесил трубку. – Он ведь настоящий врач?

– Бывают ненастоящие? – хмыкнул я.

– Антоша, ты ведь мне приснился. А я знаю, что это был не простой сон. Ты будто бы приезжал к нам в Цаплино. – Мама вдруг глубоко вдохнула и беззвучно расплакалась. – Наутро я подумала, что ты прощался. Испугалась, что скоро уйдешь. А мы так расстались… ты обиделся на нас с отцом и уехал.

– Да с чего ты так решила? – возмутился я, одновременно обнимая ее за плечи. – Я же поехал учиться. Просто потом не вернулся. Повзрослел, ма.

– Нет, сынок, во сне. Я тебе показала фотографии и документы твоих… – она замялась, – биологических родителей. Мы ведь не скрывали, что тогда произошло. Но ты никогда не спрашивал. Ну умерли и все. А как… и какая теперь разница?

– И как же?

Что-то внутри заворочалось, обдавая ледяным холодком. Почему-то на ум пришел Рэй, наш лохматый пес. Будто он ворвался в дом с мороза, набросился на меня с собачьими ласками после долгой разлуки.