Листопадный дом

Глава 3.

Его голос был спокойным, почти безразличным, но слова были отточены, как лезвие. Элизабет неодобрительно поджала губы, но промолчала, оставляя поле боя за ними. Виктория встретила его взгляд прямо, позволив легкой, почти незаметной улыбке тронуть уголки её губ. Она сделала шаг вперед, в центр библиотеки, словно занимая свою территорию.

— Значит, предыдущие эксперты вас не спасли? — она едва заметно улыбнулась. — Надеюсь, причина не в банальной скуке, я не люблю банальных случаев. Виктория Новак.

На мгновение в его глазах что-то мелькнуло удивление или, возможно, раздражение от того, что его выпад был отбит так легко. Он оттолкнулся от косяка и неторопливо подошел к огромному столу, заваленному бумагами. Его мать, сочтя свою миссию выполненной, беззвучно удалилась, прикрыв за собой тяжелую дверь. Тишина в библиотеке стала еще гуще.

— Скука, последнее, в чем можно упрекнуть это место, — он кивнул на стопку пожелтевших документов, лежавших под медным пресс-папье в виде скорпиона. — Как думаете, что это? Быстрый взгляд, первое впечатление.

Это был экзамен. Грубый, бесцеремонный, но от этого не менее интересный. Виктория подошла к столу, но не стала трогать бумаги. Она склонилась, почти не дыша, втягивая тонкий аромат. Запах льняной ветоши, железистые нотки чернил, едва уловимая сладость плесени. Она смотрела не на текст, а на саму суть бумаг.

— Первое впечатление? — переспросила она, выпрямляясь. — Большинство этих документов инвентарные описи конца восемнадцатого века. Бумага сделана на голландской мануфактуре, скорее всего, Honig & Zoonen, у них был такой характерный водяной знак в виде пчелы в улье. Чернила на основе железа и дубильных орешков. А вот этот лист, — она кончиком ногтя едва коснулась самого нижнего документа в стопке, который был чуть светлее остальных, — подделка.

Константин замер, его рука, тянувшаяся к бумагам, остановилась в воздухе.

— Почему вы так решили?

— Потому что он пахнет хлором, — просто ответила Виктория. — Промышленный способ отбеливания бумаги появился только в девятнадцатом веке. А шрифт имитирует почерк того времени, но нажим слишком равномерный. Так пишет человек, который привык к шариковой ручке, а не к гусиному перу. Он старается, но его выдает мышечная память. Так что, если это не чья-то студенческая шутка, то у вас в архиве лежит довольно искусная фальшивка.

Она закончила и посмотрела на него, спокойно ожидая реакции. Это была её ответная атака, вежливая, убийственно точная и завершившаяся полным разгромом. Константин долго молчал, рассматривая стопку бумаг так, будто видел её впервые. Затем он медленно поднял на неё глаза, и в них уже не было снисхождения. Возможно даже, крупица уважения.

— Мой дед всегда говорил, что его кузен был гениальным мошенником, — наконец произнес он. — Кажется, я нашел доказательство. Хорошо. Вы знаете свое дело. Стол ваш. Весь архив, ваш. Можете делать всё, что считаете нужным, но с одним условием, ничего не выносить из этой комнаты.

— Разумное правило, — согласилась Виктория, решив сменить тактику. Она отошла от стола и подошла к огромному, от пола до потолка, окну, выходившему в сад. За стеклом бушевала тихая осенняя феерия. — Какой у вас невероятный вид. Эта осень… в ней есть что-то особенное. Почти нереальное. Словно художник решил использовать все запасы золотой и красной краски сразу.

Она сказала это искренне, пытаясь найти точку соприкосновения, перейти от войны к миру. Но эффект был странным. Константин, подошедший к окну с другой стороны, напрягся. Его лицо стало замкнутым, почти враждебным.

— Это просто осень, — отрезал он. Голос его стал глухим. — Набор химических реакций в листьях. Хлорофилл распадается, остаются каротиноиды и антоцианы. Ничего нереального.

Такая резкая, почти грубая смена тона озадачила Викторию. Она сказала комплимент, а в ответ получила научную лекцию с оттенком презрения. Он словно защищался от её слов, от самой красоты за окном. Она снова сделала мысленную пометку: «Осень. Больная тема».

— Что ж, химические реакции в этом году особенно удались, — мягко сказала она, не желая отступать. — Я могу приступать завтра с утра? Мне понадобится доступ к электричеству для оборудования и, если возможно, чайник. Долгие часы с документами требуют кофеина.

— Электричество есть, — он указал на старинные бронзовые лампы на столе. — Их переделали. Чайник организуют. Я буду работать здесь же, за тем столом. Постараюсь не мешать. Если вам что-то понадобится от меня, спросите. Но не ждите, что я буду вашим ассистентом.

— Я и не ожидала, — улыбнулась Виктория. — Скорее уж наоборот. Боюсь, это мне придется просить вас не шуметь, когда я буду изучать ваших гениальных мошенников-предков.

Он не улыбнулся, но в уголке его рта на секунду дрогнула мышца. Он молча кивнул, развернулся и вышел из библиотеки так же бесшумно, как и появился. Виктория осталась одна посреди гигантской, молчаливой сокровищницы. Воздух, казалось, был настолько старым, что его можно было резать ножом. Она сделала глубокий вдох, ощущая на языке привкус пыли и времени. Задача предстояла монументальная. Но прежде чем погрузиться в прошлое, нужно было устроить настоящее. Она оглядела величественный беспорядок и поняла, что не сможет работать, пока её собственный саквояж с оборудованием стоит где-то там, а комната, в которой ей предстоит жить, остается безымянным пятном на карте этого дома.

Она вышла из библиотеки в коридор. Константин уже успел дойти почти до его конца, его темная фигура сливалась с тенями.

— Месье Гримальди, прошу прощения.

Он остановился и медленно обернулся. В его взгляде не было нетерпения, только пустота, словно его отвлекли от мыслей, которые были гораздо важнее всего происходящего.

— Да?

— Боюсь, я не запомнила дорогу. Вы не могли бы подсказать, куда мне идти, чтобы найти свою комнату? Я бы не хотела беспокоить вашу матушку.

Она ожидала, что он махнет рукой в нужную сторону или даст короткую инструкцию. Вместо этого он на мгновение замер, словно решая какую-то сложную задачу, а затем коротко кивнул.