Листопадный дом

Глава 8.

Виктория медленно закрыла тяжелую обложку бухгалтерской книги. Глухой хлопок поднял с поверхности стола облачко золотой пыли, которое тут же закружилось в луче света, падающем из высокого окна.

— План? — переспросила она, снимая очки и устало потирая переносицу. — Константин, вы меня переоцениваете. Мой максимум экстрима на работе, обнаружить плесень на холсте шестнадцатого века или спорить с таможней. В моей должностной инструкции нет пункта «переговоры с неупокоенными аристократами».

Она посмотрела на него. Константин стоял, опираясь бедром о край стола, и ждал её вердикта с видом человека, которому больше нечего терять. Рукава его рубашки были небрежно закатаны, открывая бледные запястья, а в глазах вместо привычной холодной насмешки читалась почти мальчишеская надежда.

Виктория вздохнула. Ситуация была патовой, но отступать было некуда.

— Давайте договоримся так, — она постучала дужкой очков по столу, задавая ритм своим мыслям. — Вы, мой фильтр. Если Габриэль начнет читать стихи, обсуждать мой маникюр или жаловаться на погоду, вы молчите. Мне хватает живых критиков. Но если он скажет что-то полезное… Если он проболтается, где лежит пропавший серебряный сервиз, или объяснит, почему на портрете в холле закрашено лицо, вы говорите.

Константин усмехнулся, и эта улыбка впервые коснулась его глаз, делая его моложе лет на десять.

— То есть мы используем его как справочное бюро?

— Мы используем любые доступные ресурсы, — парировала Виктория, вставая из-за стола. — Это называется оптимизация. И еще…

Она подошла к нему ближе, нарушая негласную границу, которую сама же выстроила вчера. Теперь, когда они были подельниками в этом безумии, дистанция казалась лишней.

— Перестаньте смотреть в пустые углы, когда я с вами разговариваю. Даже если он там стоит и машет руками. Это сбивает. Я хочу быть уверенной, что говорю с вами, а не с радиоприемником.

Константин кивнул, принимая условия.

— Справедливо. Хотя игнорировать его сложнее, чем кажется. У него талант привлекать внимание.

— У меня талант его не замечать. Пока я не вижу его, его нет. Работаем по этой схеме.

Она подхватила свой блокнот, чувствуя внезапный прилив энергии. Страх не исчез, но он перестал парализовывать, превратившись в азарт. В конце концов, сколько экспертов могут похвастаться тем, что их консультирует первоисточник?

— А теперь, — Виктория кивнула на массивные двери библиотеки, — ведите меня к той картине. Если Габриэль утверждает, что позировал для неё, мне не терпится сравнить оригинал с… копией.

Константин оттолкнулся от стола, пропуская её вперед.

— Только не говорите ему, что он плохо получился. Он обидчив.

Западное крыло дома встречало холодом, который пробирался даже сквозь плотную ткань платья. Здесь не топили годами, и воздух был густым, пахнущим сырой штукатуркой и старым воском. Константин уверенно лавировал между накрытой чехлами мебелью, пока не остановился перед высокими двустворчатыми дверями. Он навалился на створку плечом, замок неохотно щелкнул, и они вошли в помещение, которое Гримальди с иронией называли «Малой галереей».

Виктория замерла на пороге, забыв о профессиональной сдержанности. В документах это значилось как «Групповой портрет, школа Давида, масло, холст». Но сухие цифры описи не подготовили её к реальности.

Полотно занимало всю торцевую стену, уходя темным верхом под самые своды потолка. Пять метров живописной драмы, закованные в барочную раму такой чудовищной массивности, что казалось, она держит на себе не холст, а саму крышу поместья. Золоченая лепнина, виноградные лозы, амуры, щиты, она выглядела так, будто весила добрую сотню килограммов. Это была не картина, это был архитектурный элемент.

— Мы полагаем, что прадед приказал возвести эту стену уже после того, как внесли холст, — голос Константина гулко отразился от высоких стен. — Другого логичного способа объяснить, как эта махина здесь оказалась, у нас нет. Если вы решите выставить её на аукцион, боюсь, покупателю придется приобретать её вместе с флигелем. Самовывоз, разумеется.

Виктория подошла ближе, доставая из кармана мощный фонарик. Луч света выхватил из полумрака лица персонажей. Античные тоги, героические позы, идеализированные профили. Краски потемнели от времени и копоти каминов, лак пошел сетью кракелюра, но мастерство художника было неоспоримым.

— Впечатляет, — пробормотала она, водя лучом по нижней части рамы. — И пугает. Транспортировка будет стоить дороже самого полотна.

Она подошла вплотную к холсту, вглядываясь в мазки. Ей нужно было проверить подпись, состояние грунта, наличие поздних записей. Она погрузилась в работу, привычно отгораживаясь от мира линзами очков и холодным анализом. Но стоило ей приблизиться к левому углу картины, где в тени колонны стояла мужская фигура, как её накрыло странное ощущение. Это было похоже на перепад давления перед грозой. Воздух вокруг неё стал плотнее, суше. Запах сырости и пыли исчез, уступив место резкому запаху скипидара, льняного масла и соленого ветра.

Голова закружилась, но не от слабости. Перед глазами, прямо поверх потемневшего лака, начали вспыхивать яркие, цветные пятна. Она увидела не темную галерею, а залитую солнцем студию. Пылинки плясали в столбах света. Кто-то смеялся.

«Голову левее, мон шер, ты выглядишь слишком живым для античной трагедии!»

Фраза прозвучала у неё в голове так четко, словно кто-то прошептал её прямо в ухо. Но это был не голос Константина. Это был легкий, насмешливый баритон с грассирующим «р».

Виктория моргнула, пытаясь сбросить наваждение, но образ стал только четче. Она видела молодого мужчину, позирующего у бутафорской колонны. Он устал, ему жарко в плотной драпировке, он раздраженно откидывает со лба прядь темных волос. Он смотрит прямо на художника и прямо на неё.

«Я не живой, я просто голодный. Если этот шарлатан продержит меня еще час, я съем его палитру».