Листопадный дом

Глава 11.

— «Ты видела её», — задумчиво повторил Константин. Он поставил чашку на стол, и фарфор звякнул чуть громче положенного. — Это многое объясняет.

Он прошел вдоль стеллажей к секции с семейными архивами, но не стал ничего доставать. Он просто стоял спиной к Виктории, глядя на корешки книг, словно пытаясь прочитать то, что не было написано.

— Описание совпадает с семейными… слухами, которые шепотом передавали прабабки, — наконец произнес он. — Бриллианты, статус, страх. Если это была герцогиня или, скажем, жена министра, то Габриэль играл не просто с огнем. Он играл с гильотиной.

— Он был очень самодоволен в том видении, — заметила Виктория, вспоминая его ухмылку на балконе. — Он чувствовал себя неуязвимым. Как человек, который уверен, что ему все сойдет с рук.

Константин обернулся, и Виктория заметила странную перемену в его лице. Его черты словно заострились, а в глазах на мгновение промелькнуло что-то чужое, дерзкое, оценивающее. Он посмотрел на неё не как усталый хозяин поместья, а как… мужчина, который видит перед собой интересную цель.

— Самодовольство наша фамильная черта, — его голос стал чуть ниже, и в нем проскользнула та самая грассирующая хрипотца. — Когда ты молод, красив и богат, мир кажется просто большой кондитерской. А женщины... пирожными.

Виктория напряглась.

— Константин? — осторожно позвала она.

Он моргнул, и плечи Константина опустились, он потер виски, словно от резкой головной боли.

— Простите. Он… он сегодня очень близко.

— Насколько близко? — Виктория поднялась с кресла, чувствуя, как уютная утренняя атмосфера библиотеки начинает трещать по швам.

— Очень, от восторга, что вы его видели. Слишком в восторге, — Константин поморщился, словно у него болели зубы. — Хотя, если копнуть глубже... причина проста. Он боится.

Он отошел к окну и сел на широкий подоконник, жестом приглашая Викторию занять кресло напротив. Ему нужно было перевести дух.

— Знаете, мне кажется, вы ему нравитесь не потому, что тоже видите его. А потому, что вы единственная, кто смотрит на его прошлое без осуждения. Моя семья всегда считала его позором. А вы смотрите на него как на… несчастный случай.

— Как на картину, которую нужно отреставрировать, — мягко поправила Виктория. — Слой за слоем, снимая лак и грязь, чтобы увидеть подлинник...

В библиотеке вдруг резко потемнело, словно на солнце набежала тяжелая туча. Воздух стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Книги на полках дрогнули. Константин, стоявший у стола, вдруг судорожно вдохнул, словно вынырнул из-под воды. Он схватился за край столешницы, его пальцы побелели, плечи напряглись. Он опустил голову, пряча лицо, и его дыхание стало тяжелым, хриплым, прерывистым.

— Константин? — Виктория сделала шаг к нему, испугавшись не на шутку. — Вам плохо?

Он не отвечал несколько секунд. А потом медленно, пугающе плавно выпрямился. Виктория замерла. Исчезла сутулость, вечно давившая на плечи последнего Гримальди. Спина выпрямилась, подбородок вздернулся с той надменной, естественной грацией, которую не преподают в современных школах. Он провел рукой по волосам, откидывая прядь со лба, и посмотрел на Викторию.

— Ah, mon Dieu… — произнес он.

Голос был Константина, но интонация была чужой. Глубокой, бархатной, с раскатистым, почти мурлыкающим французским прононсом, которого у современного хозяина поместья никогда не было. Он словно пробовал слова на вкус, наслаждаясь каждым звуком.

— Как же долго… — он посмотрел на руки, сжимая и разжимая пальцы, словно проверяя инструмент. — Как же долго я ждал возможности просто… вдохнуть.

Он перевел взгляд на Викторию. Уголок его рта пополз вверх в той самой кривой, обаятельной и дерзкой ухмылке, которую она видела на портрете.

— Не смотрите на меня так, ma chère, будто увидели привидение, — промурлыкал он, делая шаг к ней. Движения были плавными, почти танцевальными. — Хотя, технически, вы правы. Но это такое грубое слово.

— Габриэль? — выдохнула Виктория, отступая назад и упираясь бедром в подоконник. Сердце колотилось в горле.

— Enchanté, — он склонил голову в легком, издевательски-учтивом поклоне. — Простите моего потомка за его… сопротивление. Константин славный малый, но он так утомительно серьезен. Он держит этот дом как траурный зал, а себя как монаха. Иногда приходится брать инициативу в свои руки, чтобы добавить немного красок.

Он подошел ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Но делал он это так, что Виктории не хотелось кричать, а замереть и слушать. От него исходила волна такой мощной, концентрированной харизмы, что кружилась голова.

— Вы… вы вселились в него? — прошептала она.

— Я лишь одолжил голос, — мягко поправил он, глядя ей прямо в глаза с нескрываемым восхищением. — Вы не представляете, какая это мука, Виктория. Сорок лет зимы. Сорок лет я бродил по этим коридорам, кричал в уши этим глухим истуканам, а они лишь ежились от сквозняка. Я видел, как меняются эпохи, как умирает стиль, как мир становится скучным и серым…

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, на глазах, на выбившейся пряди волос. Он понизил голос до интимного шепота.

— Вчера ночью, когда я пришел к вам… Я не хотел напугать. О, нет. Я просто не мог поверить своему счастью. Я хотел убедиться.

— Вы смотрели, как я сплю, — напомнила Виктория, пытаясь собрать остатки своей строгости, хотя под этим гипнотическим взглядом это было непросто.

— Я охранял ваш сон, — парировал он мгновенно, с обезоруживающей улыбкой. — Разве можно винить человека, который полвека сидел в темноте, за то, что он любуется единственным лучом света?

Он опирался одной рукой о подоконник рядом с её бедром, блокируя путь к отступлению, но не касаясь её.

— Скажите мне, — его тон стал серьезнее, в нем прозвучала та самая тоска. — То, что вы видели во сне… Та женщина на балконе. Вы правда видели её?