Литературные шаржи

«О свободе, которую принесли в клетке

Кот и Шекспир о женской страсти.

Старый парк, в английском поместье, где ветер тихо перелистывает пьесы, дышал равномерно, как усталая книга на подоконнике. Песчаные дорожки, окружённые лавандами и старыми розами, хранили следы старых ботинок и громких цитат. Фонарь, ещё не зажжённый, готовился к вечеру, в котором даже птицы казались литературными аллюзиями. На чугунной скамье, с видом усталого философа, сидел Уильям Шекспир, обратив взор в листву, словно и там продолжались его пьесы. Рядом, грациозно устроившись на персидском пледе поверх старого фолианта, свернулся Хреномот, от которого веяло сарказмом, воспитанием и лёгкой аллергией на драматические стереотипы.

— Досточтимый Уильям, — начал Хреномот с медлительной музыкальностью, как будто размышляя над фугою, — давно мы с Вами не встречались. После прочтения кое-чего из Вашего творчества, у меня накопились кое какие мысли, не желаете послушать? Можете не отвечать, я и сам вижу, что Вам любопытно, даже если неинтересно. Так вот, скажите мне откровенно, зачем было укрощать ту самую «строптивую»? Что это за педагогика эпохи? Театральный садизм? Или, быть может, Ваша личная попытка доказать, что темперамент женщины, это всего лишь сюжетная помеха, подлежащая улаживанию в финале, желательно с поклоном и тишиной?

— Дорогой мой зверь, — ответил Шекспир, поправляя воротник, словно слова сами поднимались с его плеч, — вы, как всегда, копаете вглубь, будто ищете корни, а не цветы. Но позвольте мне возразить, я не укрощал Катарину, я только пытался показать, как страсть, не обретя взаимности, превращается в гром, а когда встречает отражение, превращается в стих.

— Прекрасно, прекрасно сказано, — протянул Хреномот, почесав за ухом в такт мысли, — но всё же, согласитесь, в двадцать первом веке Ваша пьеса читается как брачный кодекс диктатуры чувств. Женщина с характером превращается в символ «неудобной», и весь акт сводится к её театральной дрессировке. Позвольте, но ведь даже наш Достоевский в своих «Бесах» не осмелился укротить Лизавету Тушину, он просто дал ей в волю прокричаться сквозь фортепиано без партитуры.

— Уважаемый Кот, это у вас …, — с лёгкой улыбкой отозвался Шекспир. Вы сейчас сравниваете трагедию с комедией, как будто это одни и те же танцы. Но скажу вам: Пьетро не укрощал Катарину цепью, он укрощал зеркалом, предлагая ей увидеть себя не в противопоставлении, а в сопряжении. И если финал кажется вам покорностью, то значит, вы не заметили, как женщина в пьесе обретает власть над собой, а не под кем-то.

— Великолепно звучит, — фыркнул Хреномот, — но только, если читать между строк, да ещё желательно с гуманистическим переводчиком под боком. Но Вы бы слышали, как эту пьесу ставят в наших краях, о боже, там, знаете ли, не про равенство полов, а про победу утюга над искрой. А Пьетро у нас, ну почти как братья Запашные – дрессировщики, а не партнёры.

— Тогда, мой философ в шерсти, — ответил Шекспир с лёгкой грустью, — значит, виноват не мои строки, а ваши глаза, которые видит только то, что хочет обуздать. Я же писал не о насилии над природой, а о том, что любовь, это не сладкий комплимент, отнюдь, а бесконечная отвага не бояться характера другого человека. Вы чувствуете разницу?

— И всё же, — не унимался Кот, вытянув лапу на первую страницу пьесы, — зачем было завершать это всё монологом о покорности? Вы, драматург страстей и душевных человеческих вихрей, вдруг решили, что идеальная женщина, это та, кто сидит у ног, а не рядом на сцене? Бр-р-р.

— Милый друг, — произнёс Шекспир, вглядываясь в наступивший вечер, — я завершил свое творение далеко не покорностью, а оглушительной тишиной после жуткого урагана. В этом покое виден выбор. Посудите сами, Катарина говорит то, что выбирает сама, а не то, что диктует ей Пьетро. И в этом выборе, вся сцена, где женщина впервые становится не героиней, а автором своего собственного финала.

— Ну Вы и мастер, переложить ответственность на другого, — произнес Хреномот, поднимаясь, — но временами кажется, что Вы создали пьесу, чтобы мужчины чувствовали себя педагогами жизни, а женщины, студентками бунта. Всё-таки, может, стоило не укрощать, а распахнуть окно и дать ей выть ветром, тогда поди и в доме бы было поспокойней и у мужчин поменьше седых волос?

— Быть может, быть может, — с сарказмом на лице кивнул Шекспир, — но тогда бы пьеса стала не «Укрощением строптивой», а «Завыванием …». А на это, увы, тогдашний театр был ещё не готов.

В саду зашумели листья, нет, не от ветра, а от последней реплики. Шекспир прижал книгу к груди, а Хреномот спрыгнул на тропинку, оставив на песке отпечаток лапы, почти как восклицательный знак после комедии о свободе, которую не всегда надо трогать руками.