Литературные шаржи

«Молитва перед безумием, или Кот и трагедийный пергамент»

Хреномот и Шекспир о Дездемоне…

Небольшой зал с полуобрушенным балконом в заброшенном театре в дымке времён, где пыль на бархате хранит забытые реплики, а люстра, как затейливый призрак, висит между потолком и долгой паузой. Сцена покрыта осенними листьями, будто время решило подыграть в финальном акте. Сквозь выбитое окно пробивается тусклый свет, холодный и тонкий, как строка сонета. На режиссёрском стуле в центре сидит Уильям Шекспир, величественно спокоен, как будто все страсти он уже отыграл и теперь лишь наблюдает. А в ложементе декорации, устроившись среди рукописей и огрызков чужих диалогов, возлежит Хреномот, грациозен, как полемика, и ехиден, как аннотация к классике.

— Уильям, — начал Хреномот, не поднимаясь, но взмахнув хвостом, как дирижёр палочкой, — вот скажите мне: зачем, в финальной сцене, в самый роковой момент, Вы заставили бедную Дездемону усердно молиться? Неужто было ради театральной духовности, или Вы просто решили, что даме перед удушьем не повредит немного литургического экспрессионизма?

— Достопочтенный Кот, — произнёс Шекспир с лёгким наклоном головы, как будто кланялся памяти слова, — молитва не была формой декорации, она задумывалась мной как последний акт человеческой веры в то, что её услышат. Я дал ей молиться не потому, что ей оставалась надежда, а потому, что ей оставалась душа. И пусть её уже не спасли, но через молитву она осталась живой там, где Отелло стал тенью.

— Ах, да, душа, — протянул Хреномот, прищурившись. — Вот Вы всё про душу, про трагедию, про внутреннюю трещину, а я вот недавно, Вы не поверите, перечитывал сцену в Братьях Карамазовых, где старец Зосима лежит мёртвый и пахнет дурно, но всё равно свято. И никто, обратите внимание, никого не душит! У Достоевского, простите за прямоту, душат только логикой, а у Вас красиво, шёлковым платком.

— В том и различие, — произнёс Шекспир, задумчиво, глядя в пространство, — что Достоевский подводит к безумию через рассуждение, а я через страсть. Он строит катастрофу на дебатах, я же на крови, стиснутых зубах и невозможности быть понятым. Отелло же не убийца, он голос недоверия, загнанного в броню любви.

— Вот именно, — усмехнулся Хреномот, — любовь у Вас какая-то бронебойная. То удушье, то отравление, то кинжал, то яд. Вы не замечали, что каждая Ваша пьеса заканчивается либо кладбищем, либо вендеттой? По-моему, Вы спутали театр с судебной хроникой или с бандитский Петербургом совсем недавних времен.

— Быть может, быть может, — с печальной мягкостью отозвался Шекспир, — потому, что я видел, как человек сам себе становится Ромео и Тибальтом, Гамлетом и Клавдием, Отелло и Яго. И прошу заметить, что я не писал о смерти, я писал о тех, кто жив, но не может вынести всего этого.

— Прекрасная реплика! Браво! — хмыкнул Хреномот. — Я бы даже включил её в промо Камеди Клаба: «жив, но не может вынести этого». Ну да ладно, вернёмся к нашей ненаглядной Дездемоне. Почему она не закричала, не дала пощёчину, не обвинила, да и вообще, послала бы всех куда подальше? А только молитва, смирение и платочек, будто Вы писали её характер чернильницей, позаимствованной из монастыря?

— Потому что в её тишине выражение осознания предела. Отелло не просто душит, он убивает доверие. А как вы знаете, женщина, которой не верят, способна либо кричать, либо молиться. И я позволил ей выбрать величие тишины, а не крик бессилия.

— И всё же, — усмехнулся Кот, теперь уже всерьёз, — не кажется ли Вам, что в этой молитве не вера, а капитуляция перед глупостью другого? Может, надо было не молиться, а учить логику, срочно брать ипотеку и переезжать в Данию, как нормальные драматические героини?

— Вы, как всегда, невыносимо ироничны, — ответил Шекспир, — но, быть может, в этом и есть часть правды. В Дездемоне проявилось вечное недосказанное «почему», которое каждый читатель задаёт себе сам. И если даже Кот задаёт этот вопрос, значит, пьеса моя всё ещё жива, будоражит умы современников!

На сцене неожиданно скрипнула доска, будто чей-то шаг из закулисья времени надавил на нее. Кот закрыл глаза, но ухо его всё ещё ловило ритм слов оппонента, а Шекспир, не вставая, тихо прошептал:
— И всё же, лучше молитва, чем забвение.
И кто знает, быть может, сам Бог слушал эту сцену со слезой и пером в руках.