Литературные шаржи

«О топоре, деньгах и совести» …

Хреномот (втягивая метафизический запах абсурдности):
— Скажите, Фёдор Михайлович… ну зачем вы так? Взял бы Раскольников деньги, да и прямиком на юг. Новый паспорт, новая жизнь, кокосы и отсутствие раскаяния. Как не крути, лучше, чем тот конец, что вы нам преподнесли! Ведь подумайте сами, все же логично: старушку — минус, капитал — плюс. Уравнение решено, а человечество продвигается дальше по своей лестнице.

Достоевский (устало поправляя помятый воротник):
— Ах, милостивый… вы как всегда ловко крутите словами, но все же поверху. Вы говорите уравнение, а я писал про исповедь. Раскольников не унес деньги потому, что унёс грех. А грех, знаете ли вы, плохо укладывается даже в самый большой чемодан.

Хреномот:
— Ну так и придумали бы вы ему совершенно другую мотивацию! Например, новую социальную парадигму, или гуманизм, наконец перераспределение капитала в пользу бедных! Был бы такой молодой Робеспьер с дипломом. А?

Достоевский:
— Пойми, что он не был реформатором, он был человеком. А человек не выдерживает, когда в его голове появляется вторая правда. Он может убить, но не может оправдать себя, объяснить самому себе …, если внутри ещё что-то шепчет ему о содеянном.

Хреномот (с иронией):
— То есть не страх не дал забыть, а… угрызения совести?

Достоевский:
— Именно так. Не ангел с дудкой, а внутренний хор, в котором даже самый слабый голос способен пробить сквозь пелену идиом. А я утверждаю: после убийства он впервые становится — человеком. Он ведет диалог с совестью. Но какой ценой!

Хреномот (перелистывая протоколы раскаяний):
— Хорошо. Но тогда зачем вообще топор? Зачем это уравнение, сверхчеловек, весь этот цирк? Если всё равно он пришел, хоть и через грех, но к исповеди.

Достоевский:
— Потому что Раскольников — это не пустой образ, он эксперимент моей внутренней боли. Он пошёл туда, куда многие только мысленно заглядывают, а когда зашёл, тогда понял, что логика не способна удержать порыв нужды и алчности.

Хреномот:
— Значит, он не трус, который сбежал, оставив деньги?

Достоевский:
— Нет. Он честный проигравший. Раскольников понял, что выиграть можно только, отказавшись от самой игры.

Хреномот (кивает, внезапно серьёзно):
— А скажите, Фёдор Михайлович… вы ведь его любили, да? Вот этого тщедушного мученика с нестираемой тенью на лице.

Достоевский (почти шепотом):
— Я не любил. Я в нём жил. И мне больно до сих пор, что он всё-таки вышел на улицу в тот день с топором. Но, быть может, именно так мы оба — он и я — вышли навстречу… друг другу.

Пауза. Хреномот бегло пролистывает первый том «Преступление и наказание».
Достоевский медленно уходит в тень, оставляя на столе неоконченное произведение в надежде, что оно станет общественным достоянием.