Литературные шаржи

«О смехе без глубины»

Диалог Достоевского и Хреномота о Comedy Club.

Хреномот (принюхиваясь к запаху сарказма):
— Фёдор Михайлович, скажите честно, вот если бы вы сейчас жили, вы бы пошли в «Камеди Клаб»? Ну так… развеяться. А то у вас всё: топоры, вино, подземные люди…

Достоевский (сдержанно передёргивая плечами):
— Я, признаться честно, смотрел пару выпусков одним глазком. Был там человек, который искренне смеялся, не окончив надлежаще фразу. И у меня сложилось мнение, что это смех без повода, а фраза без смысла. По моему глубокому мнению, тишина в паузах была более выразительной, чем весь его монолог.

Хреномот (усмехаясь в усы):
— Ах, ну конечно. У вас же смех, это трагедия, а грех – расплата. А у них все просто и весело. Может, вы им просто завидуете, а? Признайтесь.

Достоевский:
— Я не завидую, я боюсь. Смех, лишённый искренней и настоящей причины, прочувствованной умом, это уже не смех, а нервный тик общества, которое не хочет, а может уже и не способен смотреть внутрь себя. Это не освобождение, это бегство в балаган.

Хреномот:
— Да бросьте. Разве плохо, что люди смеются? Животы надрывают. Не над вами же. Да, кстати, вы у них в списке литературы. Почетным товарищем числитесь. И знаете, не кажется, они просто хотят отдохнуть от… ну, от вас, если честно.

Достоевский (взвешенно):
— Но если отдых заключается в истреблении мысли и смысла, то кто потом будет их искать? Вы называете это представление юмором, а я слышу в нём усталость, обёрнутую в громкость фраз и нескончаемую пошлость. Они смеются не потому, что смешно, а потому что иначе придётся молчать, ведь сказать будет им нечего.

Хреномот (вздыхает с театральной жалостью):
— Ну всё, началось… «совесть, страдание, человек в снегу». А если без надрывной драмы? Просто — шоу, вечер пятницы, человек устал. Ему подают шутку. Он улыбается. Где тут грех?

Достоевский:
— Нет греха. Есть пустота души, спрятанная под личину веселья. Ведь раньше человек смеялся над собой и становился глубже, лучше и чувственнее. Теперь же он смеётся над всем подряд и ему вроде становится легче. Но легкость, как ты сам знаешь, не всегда означает свободу. Зачастую это падение на дно.

Хреномот:
— Прекрасно сказано. Запишу. Только знаете, Фёдор Михайлович, людям не хочется всё время страдать, мучатся, каяться. Они уже научились хохотать над смертью, бедностью, политикой — и в этом, между прочим, тоже своего рода мужество.

Достоевский (грустно, почти шепотом):
— Смех без любви, далеко не мужество, это шум, в котором прячется отголосок отчаяния. Когда шутка остается единственным языком, значит, боль уже разучилась говорить человеку о важном.

Хреномот (подмигивая):
— Ну хорошо. А если бы вам предложили прийти туда. Представьте, ведущий, сцена, публика, свет. И вы такой выходите в своем сером пиджаке и рассказываете, ну, например, про Ставрогина. Что бы вы сказали?

Достоевский:
— Я бы встал. Посмотрел в зал. И сказал только одно: «Я верю, что вы можете смеяться иначе. Нет, не громче, не острее, а глубже, именно глубже». И, быть может, после моих слов кто-то бы не засмеялся над шутками комиков. Он бы понял, задумался и запомнил.

Хреномот (молчит, глядя в сторону):
— Знаете, вы ужасно неудобный человек. Как сейчас говорит молодежь – душный.

Достоевский (спокойно):
— Я не для удобства и свежести, я для того, чтобы на миг остановиться и подумать о важном, ценно и главном. Даже если это придется делать с отвращением.

Пауза. Хреномот кладёт пачку входных билетов на стол. Достоевский отодвигает ее от себя. Где-то звучит очередная шутка, но она уже не кажется такой громкой и задорной.