Литературные шаржи

«О круге, страхе и Вие».

Диалог Гоголя и Хреномота.

Хреномот, выгибаясь в кресле с выражением вселенской насмешки, произносит:
— Николай Васильевич, давайте по-честному, ваш Хома Брут, это типичный невыспавшийся и вечно опаздывающий студент, которому просто нужно было выйти за пределы магического круга, вдохнуть свежего воздуха и сказать: «Здравствуй, жизнь. Я выбираю подработку, а не все вот это». А он, что? Трясся в углу и ждал, пока его сожрут эти твари! Где же рост персонажа, а?

Гоголь, гладя гусиное перо, как будто оно ему помогает:
— Ах, милейший... Вы рассуждаете так, как будто страх, это не древний корень души, а плохая привычка. А ведь я писал совершенно не про круг на полу, а про круг внутри человека, из которого нельзя выйти, не сгорев. Страх Хомы, это не слабость, это зеркало: чем больше ты на него глядишь, тем меньше видишь выхода.

Кот:
— Вот именно! Страх, это зеркало, а значит, надо было разбить его и пойти умыться. А он… он что? Он перечитывал псалтырь, как будто буквы могли перекрыть возникший в нем биологический ужас. Да и что за комната такая? Кто в здравом уме остаётся на ночь с мёртвой ведьмой, если можно просто… ну, например, свалить оттуда потихоньку, чтобы никто не увидел, выспаться и утром прийти свежим и в хорошем расположении духа?

Гоголь:
— Но ведь именно потому, что он не ушёл, он духовно вырос, он стал больше, чем просто студент. Он стал образом, тем, кто встретился лицом к лицу с тем, чего не хотел знать и боялся. К тому же я писал «Вия» не как страшилку. Совершено не так. Я писал его как хронику невидимого мира, который существует даже тогда, когда вы ставите в центре круга домашний уют.

Кот, царапая когтем пошарпанные обои:
— Ага, свежо придание, да верится с трудом. И всё-таки. Вий встаёт, Хома падает, страх побеждает, и всё потому, что он верил в этот пресловутый круг, но, увы не верил в себя. Если бы он один раз, просто один! вышел и сказал: «Эй, я больше, чем мой страх, пошел вон…», или по-достоевскому: «Тварь ли я дрожащая или право имею» — была бы у вас совсем другая повесть. Я бы даже не побоялся этого слова – роман.

Гоголь, усмехаясь как священник, видящий черта за псалом:
— Да вы, батюшка, как Липунюшка из «Пропащей грамоты»: всё бы в психологию да к свету. Нет, у меня тьма с нутром, где человек не герой, а всего лишь тень, дрожащая между Богом и собственным грехом. И мой Хома не мог выйти, потому что он был там, где не выходят телом, где выходят только душой. А душа его, не вынесла испытания.

Кот, задумчиво почёсывая подбородок:
— То есть вы утверждаете, что он умер по делу? Что Вий, это не просто страшное лицо, а метафора чего-то настолько древнего, что ему и анатомия не нужна?

Гоголь:
— Вий, это взгляд истины без защиты. То, что ты видишь, когда в тебе уже нет веры, но совесть ещё не сгорела. Он не снаружи, Вий в тебе, когда ты остаёшься без света, без иронии, без любви. Вот тогда поднимают веки и тебе показывают самого себя, без аллегорий, какой ты есть. Вот тогда ты и падаешь.

Кот:
— Мда… Закрутили же вы, Николай Васильевич, сюжетец, без авторских комментов и не разобрать, что к чему. Значит, это явно не сказка на ночь для очищения души. Пожалуй, ваша «работа» тянет на исповедь, замаскированную под фольклор.

Гоголь, удовлетворенно кивая:
— Конечно. А вы думали, я пишу для балагана? Нет, я писал, чтобы напомнить человеку, что он не спасается кругом, только внутренним пробуждением. Но, как показывает практика, многим вообще проще не просыпаться.

Кот, уже тихо мурлыча:
— Скажите честно, Николай Васильевич… А вы сами вышли бы из круга?

Гоголь, долго молчит, но отвечает:
— Нет. Но я бы, может быть… написал, что кто-то однажды выйдет из него и будет совершенно другим человеком.

Пауза. Сквозняк колышет страницы старой, истрепанной рукописи. Кот замирает, глядя в пыльный угол комнаты, а Николай Васильевич, как всегда, исчезает не в дверях, а в подтексте.