Литературные шаржи

«Купля-продажа души».

Диалог Кота и Гоголя о «Мёртвых душах».

Хреномот, развалившись на обложке издания XIX века, мурчит с насмешкой, произносит:
— Николай Васильевич, вы, конечно, человек эпохи, но посмотрите на Чичикова свежим, кристально чистым взглядом: ведь он – гений предпринимательства! Монетизировал ничто. Купил «покойников» и обернул их в актив. Скажите, разве не о таком герое мечтает свободный рынок?

Гоголь, с ужасом прижимая ладони к вискам, как будто слышит хор ангелов, бьющихся об земное, отвечает:
— Ах, милый кот… Вы говорите актив, я же писал про бездну. Чичиков ведь не купец, это символ пустоты, странник без рода и света, обычный человек, который разменял свою душу даже не на деньги, нет, а на возможность считать мёртвое живым.

Кот, с ухмылкой:
— Ну, знаете ли, у нас нынче и банки кредитуют призраков. Есть такая избитая схема, берут паспорт покойника и на него оформляют кредит. Бабки себе, а проблемы в могилу. Вы луче со стороны посмотрите на его план: собрал явно фиктивных крестьян, создал очевидно подложное хозяйство. Да он мог бы возглавить стартап! Ему Мавроди в подметки не годится! Кстати, вот еще. Помещики, простите вы уж меня за прямоту, накипело, сами в деловом смысле, избитые маркетинговые типажи: Манилов — рекламная оболочка без продукта, Собакевич — сырьё, Ноздрёв — вирусный контент. Всё как в жизни, ей богу!

Гоголь, захлёбываясь не то смехом, не то рыданиями:
— Но ведь именно в этом весь ужас и состоит! Ведь жизнь без духа стала продаваться, измеряться, уговаривать себя, что Россия, это не поле, а прогнившая, серая бухгалтерия, в которой душу вносят в графу «потери».

Кот:
— Всё же, согласитесь: идея купить мёртвых, это тонко и гениально даже, и до вас еще такую аферу никто не оглашал публично, хотя в жизни и были прецеденты, но о них молчали, ведь можно на этом делать не малый гешефт. ДА к тому же он ведь никого не убивал, не грабил, просто… оформил документ. Что ж тут плохого? Законность соблюдена, душа… ну, душа, это же просто единица учёта, разве не так?

Гоголь, бледнея как рукопись на сквозняке:
— Нет. Совершенно не так. Вот именно потому, что вы это говорите — я и писал. Чтобы остановить этот холод, когда ум, оторвавшись от совести, начинает оформлять смерть в юридические папки. Моя книга, это совершенно не про Чичикова, это про всех нас, когда мы переходим на «вы» с ложью в голосе.

Кот, лениво растягиваясь на страницах:
— А что вы хотели? Чтобы все вдруг прозрели, заплакали и пошли в монастырь? Нет, Николай Васильевич, человечество любит сделки. Особенно, когда цена не ясна, а товар невидим. Это позволяет делать навар. Мавроди вам в пример.

Гоголь:
— Поймите, я хотел, чтобы в прозрении не стыдились. Чтобы, прочитав мою повесть, человек не смеялся над Маниловым, а узнавал себя и замирал от этого узнавания. Моё зеркало не смеха ради, а чтобы в нём, наконец, стало видно лицо обывателя.

Кот, тяжело вздыхая:
— Но всё же вы недооценили рынок. Ваша повесть, а точное пророчество, теперь читают как анекдот про современных помещиков, но называющих себя олигархи. Вы всего лишь хотели зажечь свечу, а из неё сделали лампу в прихожей особняка олигарха, такую, знаете, стильную, но декоративную.

Гоголь, тихо, но твёрдо, отвечает:
— Если хотя бы один, хотя бы один, прочитав мой труд, вздрогнет не от смеха, нет, а от угадывания собственной жизни без цели, значит, я не зря прошёл этот сложный путь. Поймите, что мертвыми душами становятся не от смерти, а от того, что забыли, зачем живут.

Пауза.
Кот закрывает том. Гоголь сидит в полутени. Снаружи слышно, как кто-то считает: «один, два, три…» — не живые, не мёртвые. Просто — в списке.