Литературные шаржи

«Плащ, шпага и перо иронии: разговор под гербом вымысла»

В старой библиотеке, где книги пахнут мушкетным дымом и театральным пафосом находятся двое. Здесь редкие тени переплетаются с вековой пылью, как вуали на маскараде, а тусклый свет, пробивающийся сквозь блеклые витражи с гербами королей, рисует на полу узоры из благородства, предательства и винных пятен. Полки, набитые книгами, уходят ввысь, словно шпаги, поднятые к небу, а в воздухе висит смесь чернил, едких духов и обрывистых реплик, произнесённых слишком громко для правды, но слишком красиво, чтобы быть забытыми. В кресле у камина сидит Александр Дюма, величественно ироничный, а на спинке этого кресла, как тень эпохи, разлегся, греясь, Хреномот, ворчливый комментатор благородных заблуждений великого писателя.
Хреномот, лениво царапая лапой корешок «Графа Монте-Кристо», интересуется:
– Месье Дюма, признаюсь честно и даже с капелькой восхищения, вы написали гениальную пьесу на тему «дружба, перья и политическая безответственность». Только вот объясните мне, воспитанному на мировой классике литературы животному, ваши мушкетёры, они кто вообще? Государственные служащие с фехтовальной зависимостью, или просто весёлые бездельники с подвеской на уме и фразой "вино за мой счёт"?
– Дюма, с улыбкой, как будто только что нарезал очередной сюжет для своего романа:
– Ах, милый мой саркастический зверь…, вы смотрите на мушкетёров глазами современного бухгалтера, в потрёпанных нарукавниках, а я глазами поэта, которому важна не отчётность, а порыв души, высокие чувства и неизгладимый букет эмоций. Поймите, что они далеко не солдаты, они эпоха, в которой честь значила больше, чем протокол, а поединок был формой аргументации. Они шли туда, где не хватало красоты, и вдыхали в мир эстетику мужества, пусть даже с каплей легкомыслия.
Хреномот, прищурившись:
– Эстетика мужества? Это что-то новое. Вы, должно быть, имеете в виду повседневные дуэли за честь дамы, которую они случайно увидели вчера, и непременно забудут уже завтра, как только проспятся. По-моему, это был не роман, а вечеринка с элементами угрозы жизни, и всё это под звуки струнного оркестра из избитого клише эпохи романтизма.
Дюма, приподнимая бровь:
– Быть может, вы и правы, но позвольте тогда у вас спросить, а разве не это нужно читателю? Фехтование, любовь, коварство, заговоры. Ведь всё это не более чем театр, где меч и сердце работают в унисон. Вы же не будет отрицать, что я, как писатель, создавал не документ, я рисовал мечту, где честь можно вернуть шпагой, а дружбу, последним шагом в бой, даже если весь мир окончательно пошёл прахом.
Хреномот, иронично ухмыляясь:
– Мечту, говорите? Ну-ну. С мечтой под мышкой и кабаком за поворотом. Не смешите. Возьмем ваших героев. Вот ваш Атос, явно депрессивный аристократ с винным уклоном. А Портос, живая мебель в цветастом камзоле. И Арамис, этот вообще богослов в декольте. Я уже молчу про д’Артаньяна, этот юный карьерист с интеллектом случайно заточенной шпаги. И вот эти трое с половиной калеки спасают Францию? Не смешите!
Дюма, с оттенком театральной строгости, отвечает:
– Вы забываете, мой друг, что Франция, это не только виноград, парламент и Лувр, Франция, это особый стиль, острое слово, любовные интриги. И мои герои не спасают государство, вовсе нет, они спасают дух Франции. Это те, кто всегда говорит: «Один за всех и все за одного», даже когда на столе нет ничего, кроме сломанных в бою шпаг и остатков холодного ужина.
Хреномот, уже ворча:
– Значит, это не история, а государственный гимн. А вы не хронист, а капельмейстер национального воображения. Не странно ли, что по итогам стольких шпаг и подвесок, на троне всё равно остался тот же король, а золото по-прежнему в сундуках кардинала?
Дюма, мягко с заботой отвечает:
– Вам бы, мой друг не знать, что иногда литература, вовсе не переворот, а отдушина между репрессиями. Мушкетёры были не для того, чтобы поменять власть, они создавались чтобы напомнить, что даже в эпоху интриг можно жить красиво, умирать достойно, и дружить, несмотря ни на что.
Хреномот, спрыгивая с кресла:
– Ваша проза, пожалуй, это шпага в парфюме. Приятно пахнет, но иногда режет своей несгибаемой логикой. Однако, надо признать, читать вас приятно, ведь вы умеете заворачивать столетнюю пыль в роскошные банты.
Дюма, вставая с книжным разворотом в руке:
– Потому в литературе даже пыль становится золотом, если на неё вдохновенно подуть.

В библиотеке зашуршали страницы, кот вальяжно идёт по ковру, а где-то за переплётом снова зовёт подвеска. Но это уже другая история…