Литературные шаржи

«О нравственности и общественном самообмане»

Диалог Хреномота и Л.Н. Толстого.

Хреномот, укладывая на стол пухлую папку с пометкой «нравственные реформы общества, XX–XXI вв.», спрашивает:
– Лев Николаевич, вот вы всю жизнь честно и неустанно искали истину, усердно копали под ложь, строжили голос совести. А общество, как по мне, всё больше и больше напоминает человека, который говорит про любовь к ближнему исключительно через зубы, с бумажкой в руках и с заранее приготовленной улыбкой на лживых устах. Вы ведь это тоже ощущаете, видите?
Толстой, вспоминая, как звучит внутреннее молчание, отвечает:
– Да, я это прекрасно видел, но гораздо страшнее мне всегда казалось не лицемерие, а то, как легко и с каким облегчением человек убеждает себя в собственной правоте, когда эта правота требует от него только слов, а не поступка. Общество в этом смысле подобно ученику, который усердно выучил нравственность по истрепанному конспекту, но никогда не открыл ни одну страницу подлинной, настоящей книги жизни. И к прискорбию, я тоже часть этого общества. Но как известно, я не покладая рук сражался и отстаивал нравственные ориентиры.
Хреномот:
– То есть, по-вашему мнению, современный человек не злобен, а просто… удобен? Так что ли?
Толстой:
– Понимаете в чем все дело, удобство, это первейшая форма отставки нравственного развития. Человек, устраивающий свою личную жизнь с максимальным комфортом исключительно для тела и с минимальной тревогой для совести, это, скажу я вам, самый опасный гражданин мира. И знаете почему? Он не порицает, не перечит, не казнит, он просто одобряет молчанием все то, что творится вокруг него. Может показаться, что он не совершает зла. И от части это так. Но таким поступком он его рационализирует. И потому зло в его исполнении кажется обыденным, даже вежливым, если хотите удобным!
Хреномот, скептически прищуривая глаза:
– Но неужели вы искреннее считаете, что можно построить добродетельное общество на одной только совести? Без закона, страха, налогов, да и, простите, без практических кнута и пряника? Как по мне, и со мною согласился бы сам Ришелье, это не достижимо.
Толстой:
– Позвольте! Я не говорю о построении страт общества, я всего лишь инженер человеческих душ, и ко мне многие прислушиваются! Я говорю, как простой человек, которому невыносимо жить в путах лжи. Закон, страх, кнут, всё это нужно, пока люди не проснулись от зловещего сна. Поймите, нельзя вечно считать сном устоявшейся, да не приведи господь, незыблемой нормой. Нравственность, это отнюдь не то, что придумано для удобства и комфорта. Это то, что будит в человеке душу. А как известно, душа не спрашивает: «это удобно?» Она всегда ставит вопрос прямо и без застенчивости задает вопрос: «это правда?».
Хреномот:
– Хорошо, с вами можно согласиться, но, простите, как в таком случае быть с реальностью? Вы же видели, как обычные люди читают ваши, позвольте быть откровенным, нескончаемые трактаты о непротивлении злу, и тут же идут, чтобы настучать на соседа. Вы им талдычите про идеалы, а они вам в ответ про "не всё так однозначно".
Толстой:
– Да. К прискорбию, вы правы, я глубоко ошибался, думая, что мои слова могут быстро изменить погрязший в пороках мир. Но я никогда не ошибался в том, что мои слова обязаны прозвучать. Даже если тысяча людей их отвергнет, один да услышит, и этого достаточно. От одной спички зажигается пламя. Поймите, нравственность, это не политика, не стратегия, это семя добра. И никто не может предсказать, в каком сердце оно взойдёт и когда. Поэтому ты должен сеять своими словами доброе вечное.
Хреномот, теперь уже очень внимательно:
– Но разве человек сегодня не перегружен бытовыми заботами, не погряз в хаосе смрада и всякого рода публичной требухи? Посмотрите, он устал от морали, от лозунгов, от чужих и по сути ложных ожиданий. Может, пора ему дать право просто быть слабым?
Толстой, спокойно, твёрдо и уверенно отвечает:
– Человеку не в коем случае не следует давать право быть слабым, он его себе уже дал. Ему нужно напомнить, что он может быть сильным, очень сильным. Нет, не для побед, не для славы или похвалы, а для познания правды и истины. Я искреннее верю, что даже в самом измождённом, согбенном человеке все же живёт возможность восстания совести.
Хреномот, мягко кивает, почти серьёзно отвечает:
– Вы, конечно, Лев Николаевич, со своими революционными взглядами на мир, очень опасный человек для его устоявшегося порядка. Знаете, что после разговора с вами уже совершено невозможно шутить про общество так легко, как раньше.
Толстой, уже с лёгкой улыбкой:
– А я всю жизнь боялся, что после разговора со мной человек только пожалеет, что не промолчал в самом начале. Но если вы ушли от меня хоть с каплей беспокойства, то это значит, что я сказал не зря.
Пауза. Хреномот аккуратно закрывает папку с надписью: «Нравственность XXI века». Толстой поднимается и медленно уходит туда, где не нужно оправдываться перед собственной совестью за голос своего сердца. А где-то, за спиной у обоих, общество продолжает искать лайфхаки, скидки и скролить ленту.