Литературные шаржи

«О счастье, под которое не положили подушку»

Диалог Хреномота-Кота и Л.Н. Толстого об Анне Карениной
Кот, устроившись в кресле, лениво и с ехидцей заявляет:
– Лев Николаевич, я много раз читал вашу «Анну Каренину», конечно, не всю, потому что я кот, а у нас терпения ровно на один внутренний монолог, но скажите… зачем вы её… того? Ну, вы поняли. Паровоз, драма, судьба… А нельзя было, добавить немного солнца, немного Италии, прогулки, дети, любовь, наконец психолога нормального ей посоветовать?
Толстой, с тяжёлым вдохом, как будто душа его снова взялась за редактуру, отвечает:
– Мой милый друг... Анна не погибла от паровоза, она погибла от несовпадения между мечтой и реальностью, от своей невозможности жить вне истины. Я не писал трагедию ради возвышенного эффекта, я писал правду, которую душа отказывается забыть даже под лаской весны.
Кот:
— О, я вас умоляю, какая к черту весна! Как будто человечество не справлялось и с более серьёзными трагедиями, чем с банальными чувствами. Вы бы ещё написали: «Вронский не подал руку, Анна ушла в депрессию». Вы ведь понимаете, что убили не Анну, а возможность хэппи-энда, в который хотя бы раз хотелось поверить каждому читателю?
Толстой:
– Но ведь именно потому, что книга не получила счастливого конца, она осталась с читателем навсегда. Счастье, слишком лёгкая ткань, оно редко выдерживает переплет. А страдание всегда «прошивает» сильнее. Пойми, Анна не была просто персонажем, она была вопросом, и я не имел права отвечать на него простым утешением.
Кот:
– Да что вы, Лев Николаевич, «счастливый финал», это не пошлость, это месть жизни за все предыдущие главы. Я бы даже сказал больше, за время молодости, ушедшее на «войну и мир». Может быть, если бы вы чуть-чуть пожалели Анну, то читатели бы потом не устраивали свои драмы по вашим лекалам.
Толстой:
– А вы уверены, что пощада в данном случае необходима, более того, оправдана? Что настоящее счастье возможно после измены, нескрываемой лжи, разрушенной семьи, страха быть матерью и невозможности быть женщиной одновременно? Я вовсе не хотел наказывать её, я желал только показать, как тонка грань между любовью и саморазрушением. Если бы она выжила, Анна бы потеряла смысл как голос эпохи. А погибнув, она заставила эпоху услышать себя в ваше столетие.
Кот, вздохнув и свернувшись клубком:
– Ладно, услышали, но вот только с паровозом у вас, знаете ли, явный перебор. Нельзя же делать драму такой тяжёлой, что под неё не подложена даже подушка. Вы бы хоть кота ей оставили. Может, и не прыгнула бы под железные колеса.
Толстой, с усталой улыбкой на мудром лице:
– А вы, стало быть, кот-утешитель?
Кот:
– Ну что вы, нет, конечно, я нравственный корректор, я сижу на страницах человеческих судеб и периодически спрашиваю: «А точно так надо было?» И знаете, иногда авторы после вопроса переписывают финал! Может, вы бы тоже… через сто лет… издали версию: «Анна Каренина, жива и наконец-то выспалась»?
Толстой:
– Но разве это походило бы на правду?
Кот уже тихо:
– А разве истина всегда обязана быть такой трагичной? Вы же сами писали, что нравственное обновление возможно, так почему не дать его ей?
Толстой, долго молчит, потом медленно и уверенно отвечает:
– Потому что, быть может, она уже получила его, нет, не в этой жизни, но в той памяти, в которой живёт не как жертва, а как предупреждение. Ведь образ Анны, это не просто образ женщины, это метафора любви, которая не смогла договориться с этим миром. И выжив, она перестала бы быть честной.
Кот, вскакивая на подоконник и глядя вдаль, где загудел проходящий поезд:
– Вы, конечно, безнадёжно «литературны», но знаете, Лев Николаевич… я всё равно верю, что где-то в черновиках вы оставили ей выход, может, не физический, но духовный.
Толстой кивая, закрывает старую тетрадь. Кот замирает у окна, где-то за стеклом скрипит старый поезд, который сегодня проезжает мимо.