Литературные шаржи

«Пепел слов и кошачья ирония: о сожжённой душе России»

На границе сна и яви, где мир ещё не проснулся, а прошлое не желает уходить, стоит каменная келья с полусгоревшими страницами вместо обоев. Огонь давно погас, но запах сожжённой бумаги всё ещё висит в воздухе, словно чьё-то покаяние, слишком поздно начатое и вовремя прерванное. На полу, разбросан пепел, который некогда был последней надеждой. На столе раскрытая чернильница, в которой осталось больше слёз, чем чернил, а за окном гнетущая пустота, словно мир исчез. Здесь, в этом заброшенном углу вселенной, где тишина пугает сильнее грома, сидит, сгорбившись Николай Васильевич Гоголь, держа в скрюченных от долгой работы пальцах дрожащий остаток пера, а на печке, как на пьедестале почета, давно утраченного смысла, вальяжно лежит Хреномот, свернувшийся клубком, в котором больше вопроса, чем меха.
Кот, лукаво обводя взглядом сгоревшие края бумаги, спрашивает:
– Николай Васильевич, милый вы наш пироман с дипломом отличия по метафизике, объясните мне, пока огонь окончательно не проглотил остатки смысла, что вы такого написали в третьем томе, что даже огонь вздрогнул перед этой рукописью, не решаясь объять их своими языками? Были ли там, не приведи бог, живые души, или, наоборот, столько мёртвых, что бумага не выдержала тяжести строк?
Гоголь, с глазами, в которых сражаются свет и дым, отвечает:
– Ах, друг мой хвостатый, вы, как всегда, облекаете трагедию в меха сатиры, но не всякий текст, дописанный, достоин быть дочитан. Увы, третий том был не продолжением, он был исповедью, которую невозможно завершить, не осквернив мысль, ибо Россия в нём предстаёт уже не смешной, а обнажённой до гола, в рубцах и в бессилии, и самое главное без иллюзии, что смех способен её вылечить.
Хреномот, кивая в сторону кучки золы:
– То есть вы, получается, написали абсолютную правду... и, как я полагаю, испугались? Или же, быть может, осознали, что в финале будет не д’Артаньян на белом коне, а Чичиков не пойми на чем, да еще и с балалайкой, поющий гимн бумажному раю?
Гоголь, горько улыбаясь:
– Я увидел, самое страшное, увидел, что человек не меняется. Он нескончаемо путешествует, надеется, с легкостью пускается в новые аферы души, но на каждом перекрёстке выбирает не свет, а тень с удобствами. И если первые тома были зеркалом с гримасой, то третий стал зеркалом без рамы и я, честно признаться, не выдержал собственного отражения.
Хреномот, лениво потягиваясь:
– Ну а если бы не сжигать? Если бы оставить, как есть? Пусть бы читатель судил, возмущался, додумывал. Зачем вы, как средневековый алхимик, решили: «Всё, что вышло из меня, это уж слишком»?
Гоголь, пристально смотря на раздуваемый сквозняком пепел:
– Потому что слово, это не просто строчка, это ответ перед вечностью, и если в слове нет любви, пусть даже через страдание, то оно превращается в суд. А я не судья, я простой человек, которому слишком часто снились ангелы, но просыпался я среди мёртвых душ в холодном поту.
Хреномот, уже насмешливо:
– А не слишком ли романтично, как для автора, который начал свой шедевр с «Покупки покойников»? Разве не прекраснее было бы довести эту траурную симфонию до логического конца, чтобы в финале, скажем, Чичиков купил самого себя?
Гоголь, печально и внятно отвечает:
– А если я вам признаюсь, что так и было написано? Что в третьем томе Чичиков шёл всё глубже, уходил в себя, погружался в душу, и в итоге оказался в пустом зале, где не осталось ни мёртвых, ни живых, а только он сам, без привычной нам маски?
Хреномот, от неожиданного поворота нахохлившись:
– Пугаете вы меня, батенька, такими литературными реверансами. Значит, в финале далеко не развязка, а душевный каннибализм, так что ли? И если я прав, то скажите, пожалуйста, зачем вы всё сожгли свое детищ? Ведь не потому что не дописали, а потому что дописали слишком и сделали это слишком честно.
Гоголь, уже едва слышно:
– Потому, что, дописав я увидел то, что сам не смог вынести. Я словно очнулся и понял, что иногда последнее слово, это далеко не точка, а пепел. Пепел, который должен оставить в себе тайну.

В келье снова становится темной, кот спрыгивает с печки, осторожно ступая по золе. А Гоголь сидит уже не как писатель, а как человек, у которого остался только огонь и вера в то, что, может быть, кто-то допишет, допишет и не побоится издать.