Литературные шаржи

«Аплодисменты в зал, смех в никуда: о шутке как диагнозе»

Хреномот и А.П. Чехов беседуют о Камеди Клаб

В старом провинциальном театре, погружённом в лёгкую пыль и культурную тоску, под потолком, облупленным как память о великом, качались остатки люстры, как будто воспоминания о премьерах, что не случились. Кресла, потерявшие зрителей, но не достоинство, смотрели на сцену, на которой давно уже никто не играл Чехова. Зато повесили экран для вечерних показов юмористических шоу. Сквозь щель в боковом выходе пробивался запах кофе, реквизита и слегка подгоревших метафор. На кулисах спал Кот, свернувшись клубком цинизма на театральной пыли. А на стуле у края сцены, сидел сам Антон Павлович, в пенсне, с лёгкой хрипотцой в голосе, словно только что вернулся с обхода, не больных, а зрителей.

Хреномот, потянувшись и зевнув с небрежной откровенностью существа, которому давно всё ясно, спрыгивает на край сцены и фыркает:

— Антон Павлович, простите за моё бодрое невежество, но как бы Вы отнеслись к Камеди Клаб? Такой себе храм иронии, где священники юмора в новомодных пиджаках, а неразборчивые прихожане платят за счастье послушать, как умелый комик изгаляется над старушкой из Тулы или сантехником из Бирюлёво. Разве это не отражение живой, бодрой, демократичной культуры? И, главное, люди смеются, значит они, довольны!

Чехов, сдержанно поправляя манжет:
— Я не против смеха, я против смеха, который не освещает, а ослепляет разум. Смех, как и любая сила, требует ответственности. Юмор может быть колким, может быть хлёстким, но если в нём нет сострадания, он перестаёт быть человеческим. Он становится удобным способом спрятать жестокость жизни в яркий фантик остроумия. Шутка, не заботящаяся о человеке, увы, не лекарство, а яд, искусно подмешанный в громкие аплодисменты.

Хреномот, лениво очерчивая усом в воздухе круг понимания:
— Но публика смеётся. Смеётся, Антон Павлович! Аплодирует, требует добавки. Это что же, по-вашему, массовая нравственная деградация? Или всё-таки терапия, простыми и доступными средствами? Ведь согласитесь, чем хуже жизнь, тем громче смех под шутку про незакрытую ипотеку и тёщу. Разве не это вы мечтали видеть, когда писали про душу, тонкую, как рёбра провинциальной девушки?

Чехов, прищурив усталые веки и посмотрев в пустой зал, как в диаграмму человеческого безразличия:
— Нет, сударь, я мечтал, чтобы человек смеялся от познания себя, а не от унижения. Чтобы он видел себя, а не чужую глупость в подзорную трубу. Поймите, что смех может быть добрым, даже над собой если в нём есть немного света. Но когда он звучит так, чтобы ударить по тому, кто слабее, то он превращается в коллективную мигрень совести. Только совесть, увы, сегодня заглушена микрофонами.

Хреномот, проходя мимо таблички «Выход», будто проверяя, можно ли сбежать из эфира:
— Да ведь нынче всё можно, всё открыто. Смеются над верой, над бытом, над смертью. Всё, что раньше было поводом замолчать, стало поводом для пресловутой шутки. Вас бы сегодня отменили, Антон Павлович. За паузы, за тишину, за иронию, слишком похожую на размышление. Вы не формат. Не лайкабельно.

Чехов, глядя в безмолвие зала:
— Я бы не обиделся, и знаете почему? Потому что смех, как и мысль, требует тихого места вокруг себя, паузу, оттенка. Смех без тишины становится назойливой рекламой. Я никогда не боялся молчания, более того, я всегда считал его нужным. Поймите, чтобы человек рассмеялся по-настоящему, ему нужно остаться наедине с собой, хоть на мгновение. А если меня отменили, это значит, что я стал некстати для вашей эпохи. Но, возможно, я всё ещё буду кстати для настоящего человека.

Хреномот, идя по запыленной сцене:
— А если бы Вас всё же пригласили… ну, знаете, в Камеди? Вас бы посадили в первый ряд, как «икону театра». Вы бы пошли?

Чехов, чуть улыбнувшись одними губами:
— Я бы пришёл. Но знаете, как? В белом халате и не как зритель, а как врач. Посмотрел бы на лица, я послушал бы, и, может быть, выписал бы рецепт, рецепт на тишину и одну хорошую фразу о человеческом одиночестве. Она лечит лучше, чем три шутки про ЗОЖ и два натужных крика из-за ширмы.

Хреномот, тяжело вздохнув:
— Эх, Вам бы в жюри, вы бы молчали и всех побеждали. Ведь молчание нынче редкий талант.

Чехов, не отрывая взгляда от кулис:
— Я не осуждаю, я смотрю и надеюсь, что в этом смехе кто-то однажды услышит не подводку к шутке, а настоящего человека.

Кот сворачивается в клубок на кресле первого ряда, накрывая лапой ухо, как будто тишина, это его личный выбор, а Чехов достаёт смятый платок и протирает очки. Зал пуст, но где-то, быть может, кто-то впервые не засмеялся, а задумался.