Литературные шаржи

«Мошенники, маски и метафизика шулера, или Разговор на краю картёжного стола».

К. Прутков и Н. В. Гоголь о книге «Игроки».

За грязным оконцем висел синий сумрак, как театральный занавес, в котором уже не осталось интриги, но осталась привычка прятать лица. В полутёмном гостиничном номере уездного города, где карты липнут к пальцам, а судьбы, увы, к столу, номере, давно забытом хозяевами, пропитанном духом дешёвого табака, кислого пойла и вечной комедии человеческой жадности, на столе, лежала изрядно потёртая колода карт, будто сама прошла круги ада. По углам, неровными рядами стояли чемоданы с тайнами, завязанными не верёвками, а сюжетами жизни. Свет медленно стекал из керосиновой лампы с таким видом, будто он знает всё, но никому ничего не скажет. За этим столом, среди шепота карточных фраз и хруста потерянных иллюзий, сидели двое, Козьма Прутков, гладкий, как афоризм на карманной фляжке, и Николай Васильевич Гоголь, с тенью нескрываемой грусти в глазах и запахом фантасмагории в складках своего сюртука.

Козьма Прутков, медленно приподнимая карту и глядя поверх неё, как судья на преступника, произносит:
– Милостивый Николай Васильевич, признаюсь вам с глубочайшим, уж простите меня, саркастическим уважением, но ваша пьеса «Игроки», это вовсе не пьеса, а великолепная инструкция по тому, как проиграть совесть за партой человеческой изобретательности. Скажите на милость, неужто вы всерьёз полагаете, что изображённые вами ловкачи, это отражение общества? По-моему, это скорее маленькое зеркальце с большой трещиной, в котором вместо лица проглядывается насмешливая ухмылка.

Гоголь, нервно поправляя заломанный воротник и неодобрительно смотря не на собеседника, а сквозь него, будто где-то за спиной Пруткова прячется новая сцена, отвечает:
– Дорогой Козьма, вы в чем-то правы, но к сожалению, вы как всегда искусны в умении обнажить поверхность до блеска и принять этот блеск за суть, ошиблись. Да, мои «Игроки» не о карточной забаве, а о том, как человек играет в самого себя, и как, проиграв, даже не замечает, что ставка была вовсе не деньги. И это вовсе не зеркало с трещиной, как вы изволили искрометно выразиться, а зеркало с двойным дном, где каждый, кто заглядывает, видит либо маску, либо пустоту.

Козьма Прутков, небрежно почесав висок пером, как будто собирается записать афоризм, но передумал, произносит:
– Ах, пустота! Как же вы любите её, Николай Васильевич, у вас всё, чего не коснись, обязательно уходит в пустоту, вот, например, чиновники исчезают в своих должностях, носы уходят гулять отдельно от лиц, а теперь вот и игроки не играют, а философствуют. Признайтесь, вы ведь боитесь настоящей жадности, той, что с жирными пальцами и копеечным потоотделением. Ваши мошенники, это эстеты среди шулеров, а не настоящие проходимцы, оттого-то и пьеса ваша похожа на интеллигентную аферу.

Гоголь, с тонкой улыбкой, как будто между строк своего ответа прячет своего же ревизора:
– А может быть, сударь, именно оттого она и страшна? Что её герои не швыряются грязью, а улыбаются, будто продают не карты, а надежду? Я ведь хотел показать, как легко заменить человека кем угодно, — шулером, офицером, вдовой и забыть, что у этого человека когда-то была другая жизнь. Мои игроки, это далеко не картёжники, они тени тех, кто однажды решил, что быть умнее других, значит стать лучше.

Козьма Прутков, откидываясь в кресле с видом старинного стула, которому уже не страшна реставрация:
– Прекрасно, прекрасно сказано, Николай Васильевич, прямо-таки хочется написать эту мысль на вывеске над входом в игорный дом. И всё же скажите мне откровенно, почему вы не дали хотя бы одному из них проиграть по-настоящему? Так, чтобы не рублём, а сердцем, не расчетом, а покаянием? Вы ведь как драматург, простите за прямоту, слишком вежливы к человеческому пороку.

Гоголь, наклоняясь к лампе, словно хочет задуть надоедливый свет:
– Потому что истинное проигрышное состояние, это ощущение победы в пустом зале. Я не хотел кары, я хотел осознания, а оно страшнее приговора. Пусть мой Глуховский и выиграл, но кем он стал в конце? Игроком, оставшимся один на один с картами, которые больше не нужны. Ведь нет аплодисментов, нет противников, только вечное «пусто» в руке.

Козьма Прутков, вставая и сдвигая колоду на угол стола, с видом уставшего игрока, которому всё равно на выигрыш:
– Значит, вы утверждаете, что комедия может быть диагнозом совести, а не поводом для смеха? Любопытно, очень любопытно, знаете ли вы. Но поймите, публика всегда любит проигравших, то только если они проигрывают красиво, с достоинством. А вы им всучили логику проигрыша, но не дали эффектного зрелища, вот за это вас и уважают, но с досадной тревогой.

Гоголь, вставая со стула:
– А если в этой тревоге проявляется настоящее понимание, тогда, согласитесь, спектакль удался на славу. И тогда, быть может, следующий игрок, раздавая карты, задумается, что в его руке далеко не только карты, но и судьба человека.

Лампа несколько раз моргнула, как будто усмехнулась над услышанным. Прутков вытащил записную книжку, а Гоголь — платок. Оба исчезли в коридоре гостиницы, оставив на столе валет, даму и пустую чашку. Никто не заплатил, но разговор того стоил.