Литературные шаржи

«Между нигилистом и подсвечником, или О разрывах, которые не зарастают»

День неизбежно клонится к вечеру, и свет ложится на аллеи косо, будто сомневаясь, стоит ли идти дальше. В саду, где некогда гуляли тени дворянства, теперь слышны только шаги времени, тихо бредущего по сухим листьям. Крыльцо покрыто тонкой паутиной, не от запустения, а от задумчивости. Скамья под старыми липами хранит на себе тяжесть споров, что были, и ожидает тех, что ещё не состоялись. На одной её стороне устроился Иван Сергеевич Тургенев, с книгой в руках и выражением мягкой усталости, какой бывают на лицах тех, кто долго наблюдал за душой человека. На другой, растянувшись в позе вопрошающего сфинкса, лежит Хреномот, блестящий, насмешливый, как и положено зверю, читающему классику по диагонали, но мыслящему по вертикали.

— Иван Сергеевич, — начал Хреномот, подгибая лапу с тем изяществом, с каким в Англии подают чай, — скажите, пожалуйста, только откровенно, это вы всерьёз считали, что конфликт между отцами и детьми заключается в том, что одни любят «Шиллера», а другие — жечь бактериологию на костре веры? Я понимаю, эпоха, мундиры, реформы, но у вас же Базаров больше похож на рассерженного аптекаря с идеологическим зудом, чем на революционера духа.

— Милейший, — медленно произнёс Тургенев, склонив голову, как будто разговаривает с давно знакомым духом из рощи, — я вовсе не ставил перед собой цель нарисовать икону прогресса или карикатуру на истрепанную старину. Мой Базаров, это, если хотите, нерв эпохи, раздёрнутый, пульсирующий, ещё не знающий, будет ли он лечить или разрушать. И если он местами невыносим, то, поверьте, это не ошибка меня как автора, а горькая правда жизни. Такие люди неудобны, но необходимы.

— Неудобны? — переспросил Хреномот, распушив хвост с выражением оскорблённого эстетства. — Он же весь как скомканная газета после проливного дождя. Всё отрицает, кроме себя, если лечит, то с презрением, а живёт уж точно с отвращением, ну а если и любит, то тотчас же и умирает, как будто природа не выдержала его эмоционального минимализма. Вы бы ему хотя бы юмора подлили! А то нигилист без самоиронии, знаете ли, это как пирог без теста, начинка вроде есть, а есть невозможно.

— Ах, сударь, — возразил Тургенев, мягко улыбнувшись, — вы забываете, что хороший юмор, это роскошь тех, кто уже вырос из трагедии, но ещё не созрел до мудрости. Базаров ведь не насмешник, он, если хотите рана, которую общество ещё не решилось перевязать. И поэтому он не может быть лёгким, ведь он переживает за всех и стоит против всех одновременно. Его конфликт, увы, не только с отцами, но и к несчастью с самим собой. Он, как вы выразились, аптекарь, но с душой хирурга, режущего без наркоза.

— А всё же, — не унимался Хреномот, — почему же вы дали ему умереть так… литературно? Вон, у Достоевского все либо каются в канаве, либо кричат на лестнице, а у вас, тишина, нафталин и любовная простыня. Прямо как будто сам нигилизм вас испугал, и вы решили его… так сказать, прикончить сюжетом.

— Напротив, — спокойно сказал Тургенев, взглянув на клёны, будто и они участвовали в диалоге, — я не хотел ни убить идею, ни спасти её. Я показал, что даже самая несокрушимая философия может споткнуться о человеческое сердце. Базаров умирает не от холеры, а от неумения быть живым среди живых. Его смерть, это не отказ, наоборот, это вопрос – быть или не быть человеку, если он разучился чувствовать.

— А-а-а, вот оно как, — хмыкнул Хреномот, выпрямляясь. — Значит, «отцы и дети» — это не спор о политике и вкусах, а революция в форме семейного обеда? Тогда вы не роман написали, а трапезу с отравленной ложкой.

— Возможно, вполне возможно, — согласился Тургенев, тяжело вздыхая, — но ведь именно за этим столом и рождаются новые смыслы. Конфликт поколений, ведь это не только различие убеждений, это разное отношение к миру, в которой человек учится жить.

— Ах, Иван Сергеевич, — сказал Хреномот, потягиваясь и глядя в небо, — всё у вас так благородно, тонко, мучительно. Читаешь и как будто живёшь в филармонии, где даже страсти обязаны звучать в тональности ре мажор. Неужели в вас не просыпался Базаров, когда вы сдавали рукопись в цензуру?

— Просыпался, — признался Тургенев с мягкой грустью, — но я его вновь укладывал спать, чтобы утро досталось кому-то другому.

Сад погружается в вечернюю задумчивость, а на скамейке остались только книга, след от когтя и неразрешённый спор. Но где-то в воздухе, между липами всё ещё слышен голос: «Нигилизм, это скорее всего не отказ, а признак того, что взгляды на жизнь требуют пересмотра.»