Литературные шаржи

«Стетоскоп эпохи: трое в халате и один с усами».

Преображенский, Живаго и кот, о медицине…
Продолжение.

— Ах, да, уважаемые лекари в халатах и с благородным беспокойством во взоре, — протянул Хреномот, вытянувшись вдоль подоконника, как строка в истории болезни, — вы ведь теперь целиком и полностью в анализах живёте. Утром — кровь, днём — моча, вечером — биохимия. И всё с таким вдохновением, будто человеческий организм, это шведский стол из показателей, а не трагедия на двух ногах.

— Позвольте, милый Кот, — возразил Живаго с мягкой настойчивостью, — ведь анализы — это не каприз, а ключ. Мы не ставим диагноз по интуиции, как старинные колдуны, мы разговариваем с телом на его языке. И, поверьте, иногда одно отклонение в крови может спасти человеку жизнь.

— О, доктор лейкоцитов и спаситель электролитов, — перебил Хреномот, — вы, быть может, и разговариваете с телом, но глухие к голосу, который идёт изнутри. Вы бы если захотели, то и у Пушкина нашли бы в анализах «повышенный билирубин», а у Дон Кихота — «дефицит железа на фоне истощения идеалов». Но, чёрт побери, у них же внутри миры горели, а вы бы дали им направление в гастроэнтерологию!

— Цинизм ваш, конечно, точен, как скальпель, — отозвался Преображенский, — и всё же, с прискорбием замечу, вы не так уж и не правы. Современная медицина ловко определяет, что у человека повышен уровень креатинина, но никак не может определить, зачем он живёт, а это, позвольте, тоже часть диагноза.

— О, профессор старого закала, — мурлыкнул Кот, прищурив глаз, — если бы вам выдали томограф, вы бы, я уверен, нашли на нём пустоту в области совести у пациента, а не только отёк мягких тканей. А нынче больной с температурой и тоской приходит в поликлинику, а уходит с папкой, полной анализов, и без единого слова поддержки.

— Но, быть может, — тихо заметил Живаго, — это потому, что врачи сами истощены? Мы поставлены между страхом ошибки и машинной точностью. Слово, теперь роскошь, когда перед тобой сотня историй болезни в день.

— Ах, доктор, — вздохнул Хреномот, — когда слово стало роскошью, медицина перестала быть искусством, а стала серым протоколом без запятых, без пауз, без поэзии. Вот вы всё про нормы, про референсы, а я вам скажу: в человеке главная аномалия, это его тоска, которую вы не ловите, потому что в пробирке она не оседает.

— Сказано сильно, — кивнул Преображенский. — Видите, Юрий Андреевич, даже кот знает, что не всё измеряется, но всё чувствуется. И если врачи забыли про запах жизни, значит, не врачи виноваты, а время, которое лечит хуже, чем раньше болело.

Где-то за стеклом залаяла собака, кот перевернулся на другой бок, Преображенский закрыл старую медицинскую книгу, Живаго задумчиво посмотрел на снег. И казалось, что, если и есть настоящий анализ, так это разговор между тремя, кто всё ещё слышит человека.