Литературные шаржи

«Пролетарий с биографией Жан Вальжан»

В затенённом кабинете где-то между Смольным и страницей из французского романа, пахнущий полированной мебелью, кипятком и нераспечатанными до конца манифестами, на столе стоит старинная лампа, под которой пылятся одновременно «Капитал» в переводе и томик Гюго в оригинале. Сквозь полуприкрытое окно в комнату медленно просачивается утренний свет, тусклый, как настроение после утопии. Воздух напитан запахом лака, чернил и революционного упрямства. За письменным столом сидит Владимир Ильич Ленин, углублённый в записку о народных массах. На подлокотнике кресла, растянувшись с ленивым достоинством, как неизбранный символ эпохи, лежит Хреномот, хвост которого неторопливо мотается, будто маятник, не согласный с марксизмом.

— О, дорогой конструктор будущего с дефицитом улыбок, — начал Хреномот, потягиваясь с лёгким хрустом костей и сарказма, — разрешите поинтересоваться, если бы такой субъект, как Жан Вальжан, пришёл к вам с просьбой устроиться в ЦК, — как бы вы поступили? Приняли бы его, этого перерожденного беглого каторжника с социальным чутьём и тайной любовью к свечному бизнесу, или, всё же, сослали в комитет по моральному сомнению?

— Уважаемый товарищ с усами, — отозвался Ленин, наклоняясь над бумагами, как над судьбами, — Жан Вальжан, несмотря на своё буржуазное происхождение и сентиментальный пафос, безусловно представляет интерес как тип трудящегося, познавшего несправедливость на своей шкуре. В условиях диалектики классовой борьбы он может быть переориентирован в сторону полезного аппарата, если, конечно, осознает вред индивидуалистической морали и соборного милосердия.

— Ах, как звучит! — фыркнул Хреномот, выгнув спину и глядя в потолок, — а по-моему, вы бы ещё до его автобиографии сделали ему партийный допрос длиною в три тома, где требовалось бы объяснить: зачем он украл хлеб и почему не сдался сразу? Вам ведь, в отличие от милостивого епископа, не нужен человек, кающийся у свечки. Вам нужен отчётливый голос, способный цитировать Маркса вслух даже во сне.

— Вы преувеличиваете, — отрезал Ленин, — никто не отрицает значимости личной драмы, но в нашем деле важна не исповедь, а действие. Вальжан мог бы возглавить отдел по реабилитации социально нестабильных элементов, передав свой опыт борьбы с внутренним «я» массам. Мы бы убрали его французский романтизм и дали ему чёткий план пятилетки.

— Ах, милейший Владимир Ильич, — рассмеялся Хреномот, — но ведь именно романтизм, пусть и с лёгкой нотой наивности, сделал из Вальжана морального титана, а не инструктора по лозунгу! Вы бы ведь его заставили отказаться от своей Лизы, отправили бы Жавера в отдел кадров, а саму фабрику — национализировали. А дальше, нулевая поэзия и пятилетний план по производству совести.

— Позвольте, — строго произнёс Ленин, — вы забываете, что любая поэзия без хлеба, это благо для господ, а не для народа. Мы, наоборот, стремимся вернуть человеку его значение как созидателя, а не слезоточивого персонажа. Пусть Вальжан пострадает за труд, а не за моральные сомнения.

— И всё же, — протянул Хреномот, махая хвостом, — у Достоевского в «Преступлении и наказании» тоже был герой, который пытался оправдать убийство, что мы видим, он рухнул. Но не потому, что его арестовали, а потому, что совесть у него не умела работать по расписанию. Скажите, неужели у вас в аппарате нет места для души, которой плохо не из-за устава, а просто... потому что плохо?

— Душа у нас — в коллективе, — твёрдо ответил Ленин. — И страдание личное должно быть переплавлено в силу для общей цели. Если Вальжан поймёт, что его опыт, это ресурс, а не баллада, вот тогда мы с ним найдём общий язык. И не под светом свечи, а под светом лампы Ильича.

— Ах, великолепно! — заключил Хреномот, — выходит, вы бы сделали из Жана Вальжана партийного святого без права на молитву, зато с доступом к архиву. Что ж, пусть так. Только вот мне кажется, что революция без капли сострадания, это просто реорганизация зла в новом офисе.

Ленин сделал пометку на полях, а кот зевнул. И где-то вдалеке, в несуществующем ЦК, Жан Вальжан всё ещё стоял в коридоре, в руках у него было досье, в глазах — свеча, а в душе — вопрос, на который не было ответа.