Литературные шаржи

«Локдаун с привкусом хины: медицинский диспут в тени абсурда»

В полутёмной библиотеке старой московской квартиры с кожаным диваном, запахом йода, карболки и слегка выдохшихся идей, у стены горела лампада, отбрасывая колеблющийся свет на шершавый корешок старого тома «Очерки по физиологии». Из окна сочится январский воздух, в нём, тишина улиц, на которых внезапно исчезли шаги. Сквозь пыль на столе пробивается луч света — не просвет, но и не диагноз. Среди густой тени, где книги стоят, как пациенты, вытянувшиеся в очередь к Вечности, сидят Профессор Преображенский и Доктор Живаго, один в халате с накрахмаленными манжетами, другой, в поэтическом сером пальто. На спинке кресла, демонстративно перебирая лапами, развалился Хреномот, вечно лишённый страха, но переполненный ехидной внимательностью.

— О, досточтимый коллега в стихотворной маске, — начал Профессор, откидываясь на подушку, — позвольте вас спросить, как вы отнеслись к так называемому мероприятию под названием самоизоляция? Эта грандиозная симфония беспомощности, где врачей заменили таблицы, а пациенты стали функцией в статистике. В мою бы бытность это назвали бы не мерами предосторожности, а эпидемией гражданского малодушия.

— Милый Профессор, — мягко отозвался Живаго, разглядывая запотевшее стекло, — но ведь вы не можете отрицать, что иногда отступление, это форма заботы. Я видел лица людей, заболевших, и лица тех, кто выжил, потому что остался дома. Возможно, это и не доблесть, но уж точно не глупость.

— О, благородный защитник новых протоколов, — фыркнул Хреномот, перебирая хвостом, — да вы оба звучите, как две стороны одной санитарной утопии! Один считает изоляцию трусостью, второй, героизмом, а между вами маска, которую никто не умеет носить правильно. Ах, Чехов бы сказал: «Самоизоляция полезна лишь тем, кто в обычное время никому не нужен». А теперь её вознесли до уровня священного долга.

— Уважаемый четвероногий философ, — спокойно произнёс Преображенский, — вы, конечно, как всегда остроумны, но поймите, медицина, это не театр и не директива. Когда государство заменяет врачебный диагноз универсальным карантином, это уже не наука, это судебная ошибка в белом халате. Я лечил организм, а не поведение…

— И всё же, — ответил Живаго, — вы не учитываете моральную нагрузку. Не всегда врач спасает у постели, иногда он спасает, настояв на паузе. Я не в восторге от локдаунов, но видел, как они спасали стариков, которых вы вряд ли бы взяли в операционную. Это тоже жизнь, не правда ли?

— Ах, как лирично! — заметил Хреномот, вытянув лапы, — по-вашему выходит, что «ничего не делать», это новая форма гиппократовой клятвы. А может быть, вы предложите лечить и инфаркт «зумом»? Или назначить антибиотики по фотографиям из Инсты?

— Сударь, — строго проговорил Профессор, — я, между прочим, не говорю о полном отрицании новых подходов, я говорю, что вся эта так называемая пандемическая практика, далеко не наука, а пантомима! Сидеть дома, это вам не лечение, это психологическая капитуляция с претензией на солидарность.

— Простите, но мне кажется, — возразил Живаго, — что вы всё ещё видите человека через микроскоп, а не через окно. Мы не можем рисковать миллионами ради эстетики свободы. Жизнь, это не лекция, а живое дыхание, которое порой приходится оберегать дистанцией.

— Ах, вы так говорите, словно мир до ковида был переполнен состраданием, — вставил Хреномот. — А ведь по факту все эти маски, это маскарад, в котором каждый боится не заболеть, а быть ответственным. И в этой панике забыли главное, что болезнь не только в вирусе, но в том, как с ним обходятся.

Костяшки пальцев Преображенского постучали по столу, Живаго закрыл глаза, как будто выдохнул строку, а Хреномот умывался в углу, словно умывал эпоху.