Литературные шаржи

«Плащ, протокол и погон: если бы Жеглов стал мушкетёром»

Ранняя парижская заря стелется по выбитой копытами брусчатке, как шелк по старинному полу. Воздух наполнен ароматами свежего кофе, ночной гари и немного... подозрения. Двор Версаля, но уже с новыми правилами: у ворот стоит карета с гербом короля и мигалкой — факелами, натёртыми воском до оскорбительного блеска. У решётки — мушкетёры, вытянувшиеся в стойку не перед герцогом Бекингемом, а перед новым лицом французской эпохи. На мраморной скамье под каштаном сидит кот, глядящий, как история меняет привычные костюмы. Перед ним — сам Александр Дюма, величественный, вдохновлённый, размахивающий пером как острой шпагой. На противоположной стороне — Глеб Жеглов, мрачноватый, с привычкой не склоняться перед бандитами.
— Достопочтенный Александр, — начал кот с той интонацией, которая подходит больше для исповеди, чем для светской беседы, — скажите мне как человеку, переписавшему юность Европы в ботфортах и дуэлях: что же случилось бы с вашим фолиантом, если бы вместо Д’Артаньяна, не приведи Господь, вы ввели туда... Глеба Жеглова? Не юного романтика с глазами как кларнет, а мужчину, который, увидев Миледи, первым делом попросил бы удостоверение личности.
— О, многоуважаемый философ, — с сияющим видом ответил Дюма, приподнимая перо как бокал, — вы не представляете, какую бы страсть обрёл мой роман! Вообразите: вместо горячего гасконца — человек с прокуренным голосом и железной челюстью, который врывается в Лувр не с любовным письмом, а с ордером на обыск. Он бы не зачитывал сонетов Констанции, он бы её отправил в отдел за подделку документов. И, да, это было бы не "Три мушкетёра", а "Отдел по особо королевским делам"!
— Ах, мэтр, — усмехнулся кот, — вы, как всегда, верны эстетике эффекта, но позвольте напомнить: если Жеглов берёт дело, оно заканчивается не балом, а допросом. Вы бы ему: "Ваше задание — доставить письмо герцогу." А он вам: "Не поеду. Потому что письмо — явная подделка, герцог — контрагент, а вся ваша Франция, это филиал ОПГ с историческими париками."
— Но, мой друг, — парировал Дюма, — вы забываете: я ведь не просто рассказываю истории, я сочиняю легенды. И что может быть более легендарным, чем Жеглов верхом на вороном коне, с орденом мушкетёра, но в шинели, с саблей и... бланками для объяснительных! Представьте сцену: Миледи в слезах, Жеглов рядом, говорит ей: "Вы, мадам, не виновны в любви. Но у нас есть материалы, подтверждающие иные эпизоды вашей биографии."
— О да, — кивнул кот, — и вместо письма кардинала он бы нашёл квитанцию о хищении церковного имущества, а Атоса он бы задержал за ношение холодного оружия без разрешения. И если бы Арамис начал цитировать Библию, то Жеглов бы мрачно сказал: “Цитаты не спасают от дела. Особенно когда на теле нашли серьги.”
— Прекрасно, очень прекрасно! — восхитился Дюма. — Это была бы не история романтики, а эпопея порядка. Вместо “Один за всех!” — “Работаем строго в рамках УПК.” Я бы даже придумал титул: “Главный мушкетёр-следователь королевского реестра.” Карета с мигалками — по Версалю! Протокол — на три страницы. И всё в духе эпохи.
— Уважаемый граф пера и пафоса, — кот мягко мурлыкнул, — вы, конечно, умеете придать блеск даже допросной, но всё же: Д’Артаньян мечтал, а Жеглов проверял. Один — прыгал через забор ради дамы, а второй перепрыгивал через чувства ради улик. И знаете, что ещё? Где Д’Артаньян искал славу, Жеглов искал бы правду. И иногда это даже страшнее шпаги. Вы не находите?
— Вы правы, — с лёгкой грустью сказал Дюма, — но именно поэтому он и стал бы героем. Время требует новых мушкетёров, и не для того, чтобы спасать честь дам, а, чтобы защитить смысл от глупости. А что до радости, то она, быть может, и не в балу, она в том, что преступник, наконец, отравился в тюрьму.
Кот посмотрел в сторону гвардейцев, вытянувшихся под звуки утреннего вальса.
— Что ж, мэтр, пусть ваш Жеглов и не танцует менуэт, но зато он точно знает: если украл, то МУР тебя найдет, докажет вину и точка. А это значит, что история всё ещё жива, и даже в Версале есть МУР.