Литературные шаржи

«Шпага и протокол: если бы Д’Артаньян служил в МУРе»

Поздний вечер в МУРе, пахнет прокуренными делами и крепким чаем без сахара, потому что сахар, это уже почти коррупция. На стене — план города, на столе — три тома уголовного кодекса, стопка рапортов и папка с надписью "особо ушлые". У окна, где вместо занавесок висят мысли оперативников, сидит Глеб Жеглов, опершись на локоть, как будто мир, это задержанный, и он сейчас его допросит. Рядом, на подоконнике, как всегда не по уставу, но по уму — кот, свернувшийся клубком, но с таким выражением морды, будто он лично присутствовал при задержании литературных героев. Темой вечера, конечно же, стал неожиданный вопрос: а как бы работал Д’Артаньян в советском отделе по борьбе с бандитизмом?
— Достопочтенный Глеб Егорыч, — начал кот, лениво потягиваясь, как бы подбирая в мыслях уголовную статью для литературного персонажа, — скажите на милость, как бы вы восприняли, если бы к вам в отдел вошёл стройный, слегка самодовольный субъект в сапогах до бедра, с плащом по моде 17-го века и с криком “один за всех!” вместо понятых? Вы бы ему выдали дело или вызвали санитаров в фуражке?
— Я бы сначала спросил, — хмыкнул Жеглов, — на каком основании он вообще в МУР сунулся. С мундиром или без, а шпага у нас не табельное. А если гражданин любит махать холодным оружием и цитировать про честь и короля, то ему, простите, не в группу задержания, а в театральную самодеятельность при Доме культуры МВД.
— Ах, как грубо вы обошлись с идеалом рыцарства! — возмутился кот, сверкая усами. — Д’Артаньян, это же символ страсти, дерзости и вечного броска вперёд! Да он бы в вашем отделе уже на третий день влюбился бы в секретаршу, устроил бы дуэль с участковым и написал бы донос на Атоса, просто из ревности! Зато душа у него, как французская булка: пышная, теплая и пустая внутри.
— Вот именно, — кивнул Жеглов. — Пышная, но не оперативная. Он бы в протоколе писал не “преступление по ч.2 ст.162”, а “дерзкое злодеяние в вечернюю пору, совершённое коварным мерзавцем, чей взор был исполнен лукавства”. А я бы это читать должен? У нас в отделе не роман пишут, дело шьют.
— Но согласитесь, — мурлыкнул кот, что с его напором, с его галантностью, с его умением врываться без стука он бы отлично сработал в качестве агента внедрения. Послали бы его в банду Горбатого, и он бы там с порога: “Господа бандиты, я пришёл с честью и вином!” А Горбатый бы ему: “Ну проходи, раз с вином.” И всё! Контакт налажен.
— Контакт, может, и налажен, — согласился Жеглов, — только к утру все деньги исчезли, свидетельница влюбилась, а Д’Артаньян уехал в отпуск без оформления. А потом мне отчитываться: “Почему объект ушёл, агент пропал, а изъяты только перчатки и признание на латыни?” Кот, пойми, у нас романтика кончается там, где начинается отчётность.
— Вот вы всё — отчётность, протокол, понятые... — вздохнул кот. — А между тем Д’Артаньян, он же как Обломов, только с зарядкой по утрам и склонностью к прыжкам через балконы. Он не думает, а действует. И пусть результат иногда — письмо в газету с извинениями, но зато, согласитесь, с огоньком.
— Огоньком, — недоверчиво повторил Жеглов. — Да если бы у нас каждый “с огоньком” действовал, мы бы МУР превратили в литературный кружок с элементами фехтования. Пусть бы лучше Атос пришёл. Тот хотя бы молчит, когда не знает, что сказать. А Д’Артаньян, это вотчина театрального абсурда. Красиво, глупо, и с обострением.
— Тем не менее, — философски заметил кот, — согласитесь: в вашем отделе иногда не хватает именно этого, лишнего жеста, широкого взгляда, опасного поцелуя в щёку перед допросом. Может, не всё бы сработало... Зато жизнь была бы явно со вкусом.
— Со вкусом, может, и да, — кивнул Жеглов. — Но без приговора. А у нас не “вкус”, у нас — результат. Пока Д’Артаньян лезет на крышу ради фразы, мы уже берём с поличным. Пока он пишет стих, мы — ордер, так и живём, выживаем.
Кот потянулся, глядя в окно, где рассвет подсвечивал улицу, полную будущих протоколов и забытых поэтик.
— Что ж, Глеб Егорыч, пусть бы ваш Д’Артаньян и не задержал никого, но ведь, согласитесь, он бы сделал так, чтобы его даже жулики провожали аплодисментами.
Жеглов усмехнулся: — Пусть аплодируют. А у нас будет сидеть, и всё по закону, без шпаги, но с печатью.