Литературные шаржи

«Удар в прыжке и статья в деле: если бы Джеки Чан попал в МУР»

Поздний вечер, комната Жеглова залита мягким, мерцающим светом настольной лампы, под которой усталые папки с делами выглядят почти уютно. За окном шуршат лужи, словно преступники, крадущиеся в темноте. Чай в гранёном стакане стынет, как последний шанс на алиби. На стуле — Жеглов, суровый и вдумчивый, с руками, привыкшими к делам, а не к мечтам. На подоконнике — кот, лениво наблюдающий за миром с высоты усатого превосходства.
— Достопочтенный Глеб Егорыч, — начал кот, выгибая спину, будто прогибается под весом иронии, — разрешите задать вопрос, от которого дрожит логика и смеётся кинематограф. Что бы вы сказали, если бы на должность оперуполномоченного в ваш отдел МУРа пришёл сам Джеки Чан? Да-да, тот самый: прыжок, кувырок, драка табуреткой, и всё это — с доброй улыбкой, как будто он не подозреваемого валит, а поздравляет с Новым годом.
— Уважаемый кот, — строго сказал Жеглов, зажевывая спичку, которая всегда была в кармане видавшего виды пиджака, — я скажу вам сразу и чётко: Джеки Чан, это, безусловно, уважаемый человек, но в МУР он не пойдёт и точка. У нас тут не “балет на граблях”, а реальная работа с делом, с уставом и с отчётностью. Прыжками через окна дело не расследуешь. Это не кунг-фу, это уголовный розыск.
— Ах, сударь мой, — саркастически прищурился кот, — вы так говорите, как будто у вас все оперработники читают Гроссмана, а дерутся строго по инструкции. Вы ведь помните, как вы сами с пистолетом, с фразами на грани дозволенного, и с выражением лица, как у Чехова, когда его давно не печатают. А Джеки бы вам подошёл! Он бы, знаете ли, не стрелял, он бы об стену вежливо приложил, тихо, красиво, с юмором.
— Послушайте, — отрезал Жеглов, — у нас тут не кино, у нас — жизнь. А в ней, когда человек в окно лезет, это уже статья. А если он ещё и прыгает с крыши, внося мебель, это в лучшем случае — в актёрский кружок, а не в наш отдел. У нас нет “бега по стенам”, у нас есть оперативная комбинация, работа с агентурой, и потом отчёт, причём в трёх экземплярах.
— Но, позвольте, — мурлыкнул кот, — разве нельзя немного расширить рамки метода? Вот скажем, у Толстого всё через страдание, у Гоголя — через летающие персонажи посреди избы, а у Джеки — через верёвку, кастрюлю и аккуратный удар каблуком. Он бы пришёл к подозреваемому не со словами "докажем", а с чайником, которым сразу и память восстановит, и честь отдела укрепит.
— Видите ли, — сказал Жеглов, поднимаясь и медленно проходя по комнате, — мы не ломаем мебель, мы ломаем схемы. У нас оперативная техника — это не каратист в лосинах, а тихий парень в плаще с диктофоном. А если Джеки, простите, вместо протокола выписывает сальто, то это не помогает следствию. А потом, кто будет объяснять, почему у задержанного сломано всё, а понятые в нокауте?
— Ах, вы так прекрасно романтизируете серость, — усмехнулся кот, — как если бы бумага спасала от глупости, а табельное оружие — от бессмысленности. Глеб Егорыч, дорогой мой, вы не хотите признать, что иногда истина нуждается в прыжке. Не по букве, а по духу. А если этот дух умеет вертеться в воздухе, так пусть себе работает!
— Нет, уважаемый, — тихо ответил Жеглов, садясь обратно, — у нас здесь не дух, у нас закон. И пока я в отделе, у нас будут не прыжки, а приговоры, не удары кастрюлей, а подписи на бланках. А если человек добрый, весёлый, ловкий то пусть идёт в цирк или в кино. А в МУР, только по уму и с совестью, а не с тросом за спиной.
Кот промолчал. Даже он понимал, что против аргумента "приказ" не попрёшь. Он потянулся, вздохнул и сказал:
— Что ж, пусть у вас и нет летающих ног, зато каждый преступник приземляется чётко, без дубля. И в этом, пожалуй, тоже есть своя поэзия, сухая, но точная.