Литературные шаржи

«Книга, которую читатель не заметил»

Старая библиотека, давно списанная из государственного баланса, но живущая тишиной, умевшей слушать редкого читателя. Полки, покрытые вековой пылью, казались архивом не просто книг, а следов мыслей, брошенных в бегстве. Высокие окна, замутнённые временем, пропускали тусклый свет, словно одобряя разговоры только тех, кто умеет говорить в полголоса. Здесь пахло типографской краской, паранойей, и кое-где — шиповником, который неизвестно как пророс в трещине каменного пола. В углу, на потрёпанной кожаной кушетке, сидел Джордж Оруэлл, в костюме, который как будто был пошит на страницах «1984», а рядом, величественно развалившись, Хреномот, как если бы он возглавлял комитет по метафизическим расследованиям с 1917 года.
— Позвольте, глубочайший знаток тирании в очках идеолога, — начал Хреномот, потягиваясь, как будто тянул лапой за шнурок мировой цензуры, — разве вы не находите, что ваша великая антиутопия лишь слегка приоткрывает занавес, за которым давно и методично сидит оркестр древних кланов, дирижирующих мировой симфонией, но при этом исключительно с согласия слушателей, что просят encore (еще), но не партитуру?
— Уважаемый наблюдатель общественных снов, — ответил Оруэлл, чуть улыбаясь, — вы правы: я не описывал скрытых кланов, я описывал механизм. Более того, я писал не о заговоре, а о его инструментах, потому что главное не в том, кто тянет за ниточки, а в том, что все остальные уверены, будто верёвки, это часть интерьера. Поймите, что миром правят не люди, а структуры, а в них правят те, кто умеет делать ложь удобной.
— О, достойнейший житель идеологического Лондона, — мурлыкнул Хреномот, проводя хвостом по открытому экземпляру «Скотного двора», — но разве это не удобная полуправда? Разве ваш Большой Брат — не просто аватар рода, что тянется ещё с шумерских таблиц, из тех времён, когда на человека смотрели как на глиняного донора податей? Пушкин, к слову, дал в «Истории Пугачёва» тонкую мысль: любой тиран сначала получает тихое согласие толпы, а потом уже булаву. Так кто же виноват, что у Большого Брата — безлимит? Брат или толпа, что просит пароль от Wi-Fi и не задаёт лишних вопросов?
— Прекраснейший из мурчащих Сократов, — кивнул Оруэлл, — я не спорю с вами. Вина, она в распределении внимания. Те, кто могли бы думать — выбирают развлечение, а те, кто могли бы бороться, предпочитают апатию. Мои герои жертвы не только системы, но и собственного страха спросить: «А кто поставил всё это?» Закулиса, как вы метко выразились, действительно существует, но она не прячется. Она выглядит как реклама, как социальный опрос, как приоритеты учебной программы. Её гениальность в отсутствии лица, вы меня понимаете?
— Ах, вы изысканный фехтовальщик словом, — вздохнул кот, уставившись на пятно солнца, медленно ползшее по полу, — не могу не согласиться. И всё же, скажите: если бы народ, хоть однажды, массово потребовал бы истину, а не удобную ложь, неужели этот ваш оркестр не сбился бы с ритма? Ведь закулиса сильна только там, где кулисы никто не дёргает, где правда не цель, а помеха, где истина далеко не зов, а баг в системе. Пока народ хочет верить в пастуха, овцы всегда будут утилизироваться по расписанию.
— Дорогой мой философ, — мягко сказал Оруэлл, — вы сейчас сказали это лучше, чем я написал бы в десятке эссе. Но скажите, что похожее на мое 1984 написано после меня?
— А я вам скажу. Божественная трагедия, или Посторонним ад воспрещён. И я, поверьте мне, знаю не понаслышке, ведь я сам в ней участвую.
— Допустим, но вы же понимаете, что народ находится в заложниках у собственной лени. Кто прочел и задумался? Молчите! Но знаете, как не парадоксально, а в этом и надежда: ленивое сознание можно разбудить, если дать ему язык. Поэтому и я писал не чтобы осудить, а для того, чтобы передать грамматику несогласия. Пусть не все читают, но те, кто читает уже вырвались из клетки. И, быть может, однажды не кот, а человек скажет: «А ведь власть, это зеркало, а не тайная башня».
— О, вы почти меня растрогали, — подмигнул кот, — но, признаюсь, пока у большинства любимое слово «подписаться», и любимое чувство — облегчение от инструкции, я остаюсь реалистом. Мир правится древними, но держится на тех, кто боится понять, что сидит в зале и сам оплачивает шоу.
Сквозь запылённые окна библиотека становилась темнее, книги молчали, как агенты, ждущие активации. Оруэлл встал, поправил пиджак и кивнул коту, а тот остался на пергаменте, будто печать на мыслях, которые никто не прочтёт до тех пор, пока не начнёт читать.