Литературные шаржи

«Пожар на небе и сажа в душе»

Тонкий вечер растекался над старой липовой аллеей, где лампы светили будто с усталым сожалением, а ветер шумел в листве так, как будто цитировал забытые строки. Скамья стояла чуть наискосок, как всё в жизни поэта. Кот лежал на раскрытом сборнике стихов, как будто сам собирался в нём ночевать. Есенин смотрел на закат с тем выражением, какое бывает у тех, кто в своей лирике уже сказал главное, но язык требует ещё строк, иначе задохнётся.
— Ах, вы, мой метафорический Мефистофель, — начал Есенин, подперев подбородок рукой, — всё-таки не даёте покоя даже в час, когда хочется просто посидеть, не рифмуя тишину.
— Простите, мой пряничный лирик с душой ямба и телом анапеста, — проворчал Хреномот, лизнув лапу и обмахнув ею строчку, — но как только я вижу фразу «в первый раз я запел про любовь», мне сразу хочется спросить: а раньше вы, простите, что делали? И кто же это вас так отвёл от скандала, что вы вдруг прошлись баритоном по весне?
— Вы забываете, почтенный ловец смыслов на хвост, — с ленивой теплотой ответил Есенин, — что бывают в жизни мужчины мгновения, когда даже самый буйный хулиган вдруг хочет стать берёзой — а не топором. И нет в этом ни фальши, ни позы, просто устаёшь, устаешь от баров, от балагана, да и порядком от себя. И тогда к тебе приходит образ женщины, как песня, которую поёшь, слышишь сердцем.
— Тонко, как кожаный переплёт на на старой, истрепаной книге, — усмехнулся кот, — но, прошу прощения, почему именно пожар голубой? Это что же, ностальгия с примесью керосина? Или синева глаз той, кто, простите, вдохновила вас на такую мелодическую капитуляцию?
— Ах, мой хищный редактор, — вздохнул поэт, — вы ведь понимаете, что пожар не пламя, пожар, это когда сгораешь не в огне, а в воспоминании. А голубой, потому что это цвет тоски, которой не стыдно. Я тогда написал то, что даже себе не решался сказать: что любовь бывает и без рваной рубахи, и без кулака по столу. Она бывает молчаливой. И оттого страшнее. Страшнее потому что остаётся даже после того, как уходит та, для кого ты впервые решил не скандалить.
— Вы сказали красиво, — кивнул Хреномот, — а главное — убедительно. Будто мучения Тургенева залили керосином и подожгли прямо на страницах сборника. А теперь, по старой традиции, добавим финал. Раз вы запели, а я молчу, то пусть стихи скажут за нас. Вы согласны?
Поэт кивнул.
Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Ты прошла, как весна по траве,
Ожила в каждом вздохе простом.
И не смел я спросить о тебе —
Ты сама всё сказала глазами.

Я бродяга по строкам и снам,
Я в шинели из боли и гнева.
Но при встрече с тобой перестал
Понимать, где скандал, где надежда.

Пусть костры догорят без меня,
Пусть рассветы пройдут мимо окон.
Я запомнил: в твоих именах
Тихо плачет весна через токи.

Над аллеей сверкнула вечерняя лампа, и кот, тихо мяукнув, подумал, что, возможно, это и был тот самый «пожар голубой», только уже не в небе, а в строках, где любовь не требует крика. А в воздухе продолжали звучать неопубликованные когда-то строки.
Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.
Ты была нежна, как закат,
И тревожна, как утро над речкой.
Словно песню мне в душу влила
Поцелуем — упрямо и вечно.
Не проси — я не стану другим,
Не доспорю с душой-перекосом.
Я бродяга, я ветер степной,
Что ласкает берёзы и просо.
Но когда ты прошла — словно свет,
Загудело во мне, зазвенело.
И уставший от тяжких сует,
Я затих, как уставший от боли.
Мне б уйти — и не глянуть назад,
Раствориться в пыли без возврата.
Но твой взгляд — он как выстрел в закат,
Что прощает без зла и укора.
Так запомни, мой ласковый сон,
Что и я был однажды не хмурый.
Я любил. И пусть это как стон —
Но не вянут такие лазуры.