Литературные шаржи

«Страдание по лицензии: три поэта и один дрозд под следствием совести»

Старинное кафе на пересечении забытых улиц, где самовар кипит, как нерв в финале романа, а стены украшены истёртыми портретами тех, кто никогда не сдавал рукопись в цензуру. В углу стоит пыльный рояль, молчаливый, как Соне Мармеладовой взгляд. За столом сидят трое и ещё один: кот, развалившийся на стуле с видом прокурора в отставке; Владимир Маяковский, будто в шинели, даже если без неё; Сергей Есенин, с голосом, как яблоневый дым в сентябре, и, наконец, дрозд, сидящий на медной перекладине старого напольного фонаря, его перья чуть фосфорят в полумраке, а голос, словно фуга, написанная дождливой осенью. Все присутствующие обсуждают преступление, обсуждают наказание, и, само разумеется, того самого человека.
— Мои сентиментальные ревизоры адской бухгалтерии, — начал Хреномот, поглаживая усы с достоинством философа, которому отказали в академии наук за избыточную честность, — позвольте уточнить, господа свидетели литературы, что именно мы защищаем сегодня: преступление, совершённое Раскольниковым, или наказание, устроенное ему Достоевским? Потому что, смею напомнить, в русском романе страдание, это почти домашний интерьер, коврик у двери, где каждый вытирает совесть.
— Друзья мои, — проговорил дрозд, неторопливо расправив крыло, словно параграф, — если мы взываем к оправданию, то нужно помнить: тот, кто поднял топор, уже взял на себя больше, чем кто-либо из тех, кто обернул истину в платочек морали. Раскольников не убийца, он алхимик боли, он смешал идею и нищету в одном стакане и сам выпил, без закуски и надежды.
— О, глашатай философии с клювом, — вставил Есенин, откинувшись и заведя руки за голову, будто там пряталась правда, — я за этого парня, за Родиона, до последней звезды и последней капли в самоваре. Он, понимаешь ли, не резал ради наживы. Он совершил проступок, чтобы докопаться до нутра, крикнуть в бездну: «Я жив или нет?!» Вы когда-нибудь просыпались в комнате, где вместо любви только долг, только обои, только пустая кружка? Вот и он — проснулся. А дальше — кровь, как продолжение философского вопроса его создателя.
— О, поэт русской драмы в хмелю, или в бреду, как вам угодно, — отрезал Маяковский, выпрямившись, как крик в заголовке газеты, — но позвольте. Не путайте экзистенциальную лень с нравственным подвигом. Раскольников хотел сыграть в сверхчеловека, а вышел несчастным шофёром философской телеги. Он думал — сейчас перешибу бабку, и станет всё по-другому. А стало то же самое, только плюс каторга. Не герой, а дилетант на войне идей.
— Уважаемый мой вестник медных труб, — парировал Есенин, приподнимаясь, как будто собирался на вечерний кружок с балалайкой, а вы-то сами кто? Разве не вы весь век только и делали, что «в лоб», «в сердце», «в лозунг»? У вас же и любовь — через рупор. А у него была идея, пусть наивная, пусть болезненная, но искренняя. И в том, что он потом мучился, мучился не от страха, а от совести была его поэзия. А у вас, простите, только пунктуация с кулаками.
— Ах вы, берёзовый прокурор, — зарычал Маяковский, сжав кулак, как строфу, — вы хотите поэтизировать кровь! Да если бы Достоевский вас услышал, он бы, простите, вовсе передумал писать. Раскольников не философ, он фаталист в треуголке. Он не искал правды, он хотел справки о своей исключительности, а вот когда не дали упал. Как простолюдин, а не как идеолог образа страдания. Я, между прочим, топором не махал, я словом рвал! Это, на секундочку, если что!
— И, между прочим, вы, как никто, понимали: когда нет хлеба, надо дать слово. А он что дал? — вдруг Есенин стал серьёзным. — Он дал признание, и не на трибуне, а на коленях. И это, прошу прощения, больше, чем ваш весь броневик вместе с красным матом. Он раскаялся. А в мире, где все орут, раскаяние – это революция.
— Вы оба, — влез кот, медленно и с усмешкой, — пытаетесь натянуть сову на философский глобус. Один из вас — апологет боли, другой — истерики, а бедный Родион просто не выдержал мира, где идеи требуют чека. Он думал, что мысль даёт право, а получил билет на каторгу с отрывным купоном на прозрение.
— Слыша тишину между строк, — ответил дрозд, медленно и певуче, словно стекло звенело в его голосе, — я скажу так: он не убил, а вскрыл, как хирург — опухоль, как поэт — слово, как святой — гниль. И потому наказан был не законом, а собственной честностью, ибо страшнейший суд тот, где ты сам и обвинитель, и вердикт одновременно. А Достоевский, он лишь стенограф, но ведомый божьей рукой.
— Господа, — вздохнул Хреномот, сложив лапы в позу синодального судьи, — мы обсуждаем роман, а ощущаем исповедь. И это, как мне кажется, главное. Но перед тем как заказать второй самовар, разрешите мне подвести итог.
Что бы не сделал Родион, это задумка автора как бы не сделал задуманное, это то же идея автора, и как мне кажется, главное здесь, это настоящие чувства и переживания людей, что читают роман. И пока так будет, он написан не зря. Официант, еще самовар!