Литературные шаржи

«Революция и ртуть: акт второй, жидкометаллический»

Из цикла: «Механизмы судьбы и иные вставки в историческую ткань»

Где-то на чердаке Смольного, за пыльными книгами, заложенными кедровыми орехами и ленинским умыслом, стоит железный сундук с секретом. Над ним качается лампа в такт манифесту, а в углу, на проржавевшем рояле, лежит томик Гегеля, запачканный нефтью и чернилами. В окно бьёт сквозняк, от которого флаг на стене трепещет, словно знает, что ветер этот не только физический. Кот устроился на бочонке с надписью: «Кипяток, не кантовать!», восседая с видом того, кто видел и большевиков, и декабристов, и модераторов истории. Над ним, на латунной стойке прикорнул дрозд, перо которого словно написано по велению Данте, а клюв помнит латынь без диалектов провинции. У окна, в характерной позе напряжённого гения, сидит Ленин, всматриваясь в будущее, в котором опять что-то пошло не так.

— Досточтимые спутники моего мышления, — начал Хреномот, грациозно зевнув, как прокурор перед приговором, — мы, конечно, могли бы спорить о пользе классового анализа или о состоянии железнодорожных мостов под Калугою, но, смею заметить, в воздухе пахнет не только революцией, но и горелой плазмой. Товарищи, к нам, к великому несчастью, прибыл… Т-1000 (прим. жидкий терминатор).

— Тот самый? — спросил Ленин, медленно поднимаясь, как если бы встал не человек, а печатный станок с ясной мыслью. — Из жидкого металла? Машина, не знающая сомнений, лишённая классовой принадлежности и, что хуже, не читающая газет?

— Именно, Владимир Ильич, — мяукнул кот с видом конспиратора, перекусывающего моралью. — Его отправили недобитки. Белые. Из будущего. В ярости и тоске. Как последнюю надежду графа Юсупова отменить октябрь.

— Ах, братья мои по огню и глине, — раздался голос дрозда, мягкий, как пепел с иконы. — Сие создание не дитя времени, а клеймо на его плече. Он не идёт по ступеням прогресса, он скользит, как капля ртути по страничке откровения И если он действительно здесь, то будущее изранено на сто лет вперёд.

— Вы прелестно, почти как непризнанный пророк, сказали, пернатый экзегет, — хмыкнул Хреномот. — Но позвольте заметить: машина, не чувствующая страха, — это, конечно, беда, но машина, не чувствующая юмора, это, простите меня, катастрофа. Кто же тогда будет смеяться в подвале Смольного?

— Господин Кот, — ответил Ленин, сжав кулак, словно собирая из воздуха цитату, — не время для каламбуров. Если эта мерзость действительно здесь, то она попытается ликвидировать меня, пролетарскую мечту, диктатуру пролетариата и, что особенно тревожно, все архивы. Нам необходимо что-то придумать быстро и решительно. Нам нужен не просто ответ. Нам нужна… теория.

— Ах, милейший Ильич, — лениво потянулся Хреномот, — теория у нас есть. Практика, как всегда, хромает, запинаясь об шпоры дворянства. Вы вспомните, вот Раскольникову понадобился топор, чтобы почувствовать себя значимым. А этой, жидкой твари хватит и пальца-лезвия. И если раньше царей свергали трибуналы, то теперь достаточно алюминиевой струи и выражения лица лишённое эмоций.

— И всё же, — начал дрозд, вглядываясь в пыльное окно, если он пустой сосуд, то, быть может, его можно наполнить не нефтью, а хорошей, пролетарской идеей? Влить в него манифест, расплавить душу грудой речей, петь над ним, как над колыбелью… Ведь даже ртуть может стать зеркалом, если её не трогать.

— О-о-о, как вы прекрасны, пророк из чернильных сумерек, — почтительно произнёс Хреномот. — Но, боюсь, такой метод хорош для интеллигенции, а не для машины, пришедшей с чёткой задачей: «Уничтожить Ильича. Уточнение: метод — любой». Нам нужно действовать. Сочинять план. Или, по меньшей мере, переписать повестку дня.

— Господа, — сурово произнёс Ленин, — раз так, мы сделаем следующее: укроем архивы. Подменим меня двойником. Пошлём Терминатору телеграмму — «Ильич временно в отпуске. С уважением, товарищ Дзержинский». А пока активизируем красногвардейцев. И пусть агентура займётся организацией утечки кипятка в районе явки машины. Вода, говорят, враг техники и причина любой поломки.

— Как гениально, — замурлыкал кот. — Это почти, как если бы Гегель встретился с Фрейдом, и они решили написать любовный роман.

— Но запомните, братья, — пробормотал дрозд, закрывая глаза, — если падёт идея, то ртуть потечёт в сердце каждого. И тогда уже не будет ни белых, ни красных, лишь гладкая поверхность, отражающая пустоту.

Машина времени, хранящая тишину в углу, вдруг дрогнула. В вихре бумаги, угольной сажи и программного кода появился он — Т-1000, хромированный, как меч в руках анархии. Ленин бросил взгляд на кота, кот — на дрозда, а дрозд в вечность. И каждый знал: начинается глава, которой не было в черновиках истории.