Ливарианка. История одной революции

ЧАСТЬ I. Глава 1, «Нечаянный сон»

– Фелиция, проснись!

Слова, прозвучавшие шепотом, отдались в моих ушах раскатами грома. Сновидение обволакивало мягким одеялом еще теплые мечты, дурман забытья приятно путал мысли, но сквозь смутную пелену одолевающего сна до меня начинал доходить смысл сказанной фразы. Внезапное осознание последствий своей ошибки окончательно спустило мою душу в мир земной. «Фелиция, проснись!» – резкое, но осторожное, еле слышимое восклицание, несущее в себе интонации предостережения. Оно было совсем рядом, не погрязло в шуршании разнотекстурных тканей, ударах молотка, поскрипывающих движениях механических машинок и нервных перешептываниях дюжины молодых девушек. «Фелиция, проснись!» По неясной причине, все мое внимание сосредоточилось на этой фразе, прокручивая ее в голове снова и снова с разных сторон, как будто два простых слова таили в себе пока что закрытую, но, несомненно, важную для меня информацию. Окончательно проснувшись, я, наконец, увидела то, что сулило мне несчастье.

Трудовой день подходил к концу, мои подруги заканчивали свою работу, а создаваемый мной корсет был расшит лишь наполовину из-за того, что я уснула прямо на рабочем столе с застывшей в пальцах иглой. Возмездие уже надвигалось на меня в лице мадам Бисминты: пышной и злой хозяйки бывшего поместья Бисминтов, разоренного долгами хозяина и превращенного в швейное ателье, которое пользовалось большим успехом среди представительниц знати.

Месье Бисминт почил вот уже как пятнадцать лет назад, а его женушка, хоть и находящаяся в преклонном возрасте, вовсе не собиралась бросать свое дело, которое с каждым годом приносило все больше прибыли. Наоборот, скрывая свою седину краской, а морщины – пудрой, закаленная в огне супружеской жизни, строгая, хладнокровная, не лишенная капли жестокости аристократка окружила себя цветником из молодых женских лиц, на фоне которых она сама будто молодела на пару десятков лет. Мадам Бисминта, слывшая в широких кругах «благодетельницей несчастных», экономила свои расходы тем, что набирала работниц из сиротских приютов. Переделав верхний этаж поместья в одну большую жилую комнату и доставляя еженедельную провизию, она полностью заключила нас в стены своего дома, напрочь лишив возможности стать частью внешнего мира. Мы были тряпичными куклами, существующими в большой коробке из-под фетровых тканей, единственная задача которых – подчиняться вариациям нити кукловода. Но сегодня я не выполнила поставленную задачу, и неприятное, покалывающее ощущение нарастало в моем полупустом желудке. Чувство панического страха перед человеком, который имеет полную власть надо мной, сжимало в свои тиски, и я с лицом приговоренного ко смерти ожидала, когда мадам подойдет к моему столу.

На улице опустились сумерки. Полусгоревшие свечи, создавая нежный желтоватый свет, бликами падали на блестящие ткани. Когда очередной кусок разноцветного тюля вздымали вверх, яркие тени кружили замысловатые па, спотыкаясь на стенах, шкафах, лицах. Громкий голос мадам Бисминты прозвучал словно проклятие посреди храма, нарушая волшебное спокойствие комнаты:

– Бестолочь! Ты опять не выполнила норму! Почему?! Скажи мне, почему остальные уже заканчивают пришивать крепления, в то время как твой корсет лишь на стадии каркаса? Значит, ты думаешь, что можешь спокойно жить в моем доме и есть за мои деньги, не прилагая абсолютно никаких усилий, чтобы хоть в малейшей степени отплатить мне благодарностью? Ленивая тупая корова! Чтобы к завтрашнему утру было готово, иначе окажешься на улице, и в этот раз я не шучу. На сегодня ты уже выспалась. Пора научится отрабатывать свой хлеб. Остальные – убирайте обрезки со столов и живо в комнату!

Она резко повернулась ко мне спиной и исчезла за дверью приемной, где каждый вечер, оставляя нас убирать в мастерской, мадам разбиралась с карточками посетителей, счетами и расходами. В приемной всегда было чисто и пахло лавандой. Там стояли удобные обитые кресла, на которых сидели напудренные клиенты, желавшие для себя самых красивых платьев и костюмов. Они говорили: «Я хочу что-нибудь оригинальное, возможны веяния востока, однако, не отходя от основы, разумеется», заказывая абсолютно то же самое, что и все остальные.

Однако никого из посетителей не пускали дальше приемной, иначе пыль, пущенная в глаза у парадного входа, развеется с первыми шагами в мастерскую. Бисминта всегда говорила им: «Это секрет! Там работают феи, их тонкую работу нельзя тревожить». И обитатели приемной оставались на месте, довольствуясь роскошью комнаты, хорошим расположением остроумной хозяйки и прекрасно, словно по «волшебству», выполненным заказом. Если бы они перешли черту своего безразличия, им бы открылась печальная жизнь обитателей по ту сторону дубовой двери.

Я никогда не жаловалась на обстоятельства, творящие мою судьбу, хотя бы потому, что это не имело смысла и результата. Я осталась одна, когда мне было пять. Воля случая унесла жизни моих родителей. Карета налетела на камень. Таковы обстоятельства. Мне некого винить.

Жизнь в приюте длилась двенадцать лет. Сырые каменные стены, продуваемые окна, толстые палки коменданш, одиночество, меланхолия. Такая участь постигла не меня одну. Таковы обстоятельства. Мне некого винить.

В семнадцать меня взяла к себе мадам Бисминта. Год я обучалась швейному делу, следующие два – им занималась. И хотя трудная мелкая работа, требующая аккуратности, усидчивости, сгибающая меня все ниже с каждым днем, вытягивала мои последние жизненные силы, она, по крайней мере, давала мне пищу и крышу над головой. Как я могу кого-то винить? Разве что Бисминту. Очень уж скверный у нее характер. Но и ее можно было понять.