Ливень за стенкой

1 глава

Раньше я обожала дождь. В те дни наш дом на Рублевке не казался крепостью из пафоса и денег, как любят рисовать в кино. Он был живым. В нем пахло не властью, а чем-то до смешного простым: уютным теплом и маминым черничным пирогом.

Когда небо затягивало тучами, мама доставала любимые тяжелые кружки из кухонного серванта, и варила какао — обязательно с той самой тягучей пенкой. Мы с папой забирались с ногами на широкий подоконник, кутались в один плед на двоих и завороженно следили, как капли выписывают на стекле свои неровные маршруты, разбиваясь о холодный отлив.

Отец тогда был моим главным учителем магии. Он учил меня измерять расстояние до шторма.

«Считай секунды после вспышки, Ника, — шептал он. — Каждая секунда — это целый километр пути, который проделал звук».

И мы считали, затаив дыхание, а потом наперебой гадали, в какую старую сосну на этот раз угодил разряд.

Тогда я была настоящей. Обычной девчонкой, которая пропадала на тренировках в ледовом дворце, мечтая о чистом тройном тулупе, и до хрипоты спорила с подругами, какой из солистов модной группы «Обстоятельства» симпатичнее. Мир был понятным, устойчивым и бесконечным. Мне казалось, это наше «всегда» просто не имеет права закончиться.

«Всегда» — самое лживое слово на свете. Сейчас я его ненавижу. Так же сильно, как и этот проклятый дождь, который больше не пахнет грозой. Теперь он пахнет только потерей

Это случилось ровно год назад. Утро было таким же серым и мокрым, но внутри у меня почему-то не было привычного уюта — там ворочался холодный липкий страх. Будто воздух стал слишком густым, и я уже тогда знала: этот дождь не просто рисует узоры на стекле авто, он смывает мою жизнь до самого основания.

Сентябрьское небо навалилось на город тяжелым свинцом. Крупные капли исступленно колотили по крыше машины, выбивая рваный, тревожный ритм, от которого ныло в груди. Я пыталась убедить себя, что это просто мандраж перед контрольными. Десятый класс, «финишная прямая», как любила повторять мама, поправляя мой туго затянутый на затылке конский хвост и напоминая, что красный аттестат — это пропуск в лучший университет страны.

Папа вел машину уверенно, как и всегда. Мама, обернувшись к нему, весело подхватывала какую-то глупую песенку из радиоприемника. Я не запомнила ни слов, ни мотива — только то, как в салоне стало тесно от их любви. Она улыбалась ему, светлая и бесконечно живая, а он отвечал ей тем самым теплым взглядом, который всегда значил: «Мы вместе, а значит, всё хорошо».

Это последнее, что я видела. Улыбку отца, застывшую в зеркале заднего вида.

А потом мир взорвался. Секундная потеря управления огромной фуры на встречке превратила нашу реальность в груду искореженного металла. Удар, скрежет, темнота.

Я пришла в себя через вечность, как мне казалось, в стерильной белизне палаты. Гипс сковывал меня от подбородка до кончиков пальцев ног, превратив в неподвижный кокон. Я могла только моргать, глядя в потолок, и впитывать страшную, оглушительную тишину. В ней больше не было маминого смеха и папиных рассказов. В ней вообще больше ничего не было.

Мне было больно. Но не из-за сломанных костей или ран после того, как меня вышвырнуло через боковую дверь. Я физически чувствовала, как мое сердце — то самое, что еще вчера верило в «всегда» — разлетается на миллионы острых стеклянных крошек. Они вонзались в легкие, мешая дышать, и разрезали меня изнутри.

В то утро я не просто потеряла семью. В то утро та счастливая девочка на подоконнике умерла вместе с ними, оставив вместо себя калеку с выжженной душой.

Медицинские карты — это просто приговор, написанный неразборчивым почерком. Врачи переглядывались, поджимали губы и старались не смотреть мне в глаза. Прогнозы были сухими и жесткими: «восстановление сомнительно», «шансы на самостоятельную ходьбу минимальны». Никто не верил, что я вообще смогу снова почувствовать опору под ногами.

Я и сама не знала, откуда во мне взялось это тупое, механическое желание жить. Может, это была мышечная память фигуристки — привычка падать и вставать, пока тренер не видит. Спустя два месяца ада из реабилитаций и бесконечного пота я сделала свой первый, дрожащий шаг. А еще через неделю я уже летела по больничному стадиону, вгрызаясь кроссовками в резиновое покрытие, будто пытаясь убежать от собственной памяти.

— Горжусь тобой, Ника! — Тимофей Андреевич, мой лечащий врач, сиял так, будто я была его личным чудом. — Ты настоящий боец, девочка. Ты сделала невозможное.

Боец... Я смотрела на него и чувствовала лишь глухую пустоту. Ему казалось, что я победила смерть, а я ощущала себя дезертиром, который остался на поле боя один. Если я и была бойцом, то совершенно дезориентированным. Путником, у которого отобрали не только компас и карту, но и саму цель путешествия. Зачем мне эти сильные ноги, если они больше не могут привести меня домой?