Логика чувств

Глава 1. Коэффициент помех

Логическая ошибка №1: Допущение сторонней переменной в контролируемую среду.

Шарлотта Браун ненавидела беспорядок. Беспорядок — это неразложенные в нужном порядке пробирки, это шум выше 45 децибел, это неучтённые факторы, вносящие погрешность в чистый эксперимент. Льюис Уилсон, как она сразу же для себя определила, был ходячим, говорящим и навязчиво улыбающимся фактором погрешности.

Он вошёл в её лабораторию так, будто это была не цитадель науки, а его личная гостиная. Без халата, разумеется. Его тёмные волосы были нарочито небрежно растрёпаны, а в углу глаз собирались так называемые «гусиные лапки» — верный признак частой и бессмысленной мимической активности. Активист, подумала Шарлотта, тут же классифицировав его. Экстраверт, интуит, чувствующий, воспринимающий. Наихудшая возможная комбинация для рабочего процесса.

— Доктор Браун, я полагаю? — его голос был тёплым и бархатным, с лёгкой хрипотцой, явно отточенной на тысячах подобных приветствий. — Льюис Уилсон. Очарован. Мне сказали, вы наш местный гений.

Он протянул руку. Шарлотта взглянула на неё, затем на свои руки в латексных перчатках.

— Стерильность, мистер Уилсон. И гений — это преувеличение. Я компетентный специалист. Вы опоздали на семь минут.

Льюис не смутился, просто убрал руку и засунул её в карман узких джинсов. Его улыбка лишь стала шире.

—Простите, виноват пробка на Парк-авеню. Или моё врождённое обаяние, которое заставляет мир останавливаться. Я ещё не решил.

— Первое — следствие плохого планирования, второе — проявление нарциссического расстройства. Рекомендую литературу по теме.

Она повернулась к микроскопу, давая ему понять, что время для светской беседы исчерпано. Но фактор погрешности не исчез. Он принялся бродить по лаборатории, рассматривая всё с видом искусствоведа в музее современного искусства.

— Итак, Шарлотта… Вы не против, если я буду звать вас Шарлотта? «Доктор Браун» звучит так… формально.

— Я против. Доктор Браун — моё профессиональное звание. Оно точно определяет мою роль в этом пространстве.

— Как вам удобно, доктор. — Он подошёл к стеллажу с аккуратно промаркированными образцами мозга мышей. — И что мы здесь ищем? Ключ к человеческой душе?

— Мы изучаем нейронные связи, отвечающие за формирование долговременной памяти. Не души, мистер Уилсон, а конкретных электрохимических сигналов.

— Скучновато, — заключил он, и Шарлотта почувствовала, как сжались её челюсти. — Шучу! Это потрясающе. Просто людям, тем, кто будет смотреть мой фотоотчёт, нужно это прочувствовать. Увидеть страсть.

Шарлотта медленно сняла перчатки, положила их в специальный контейнер для отходов и наконец повернулась к нему лицом к лицу.

— Мистер Уилсон, позвольте мне прояснить. Страсть — это не научный термин. Это эволюционный механизм, призванный обеспечить спаривание. Ваша задача — сделать визуально привлекательные фотографии нашего оборудования, наших процессов и нас, сотрудников, за работой. Не более того. Вам не нужно «прочувствовать» синапс. Вам нужно его сфотографировать при правильном освещении.

Льюис прислонился к столешнице, и она мысленно отметила нарушение правила №7 по технике безопасности.

— Видите ли, доктор, в этом и есть ваша ошибка. Люди не покупают сухие факты. Они покупают эмоции. Мои фотографии должны рассказать историю. Историю о… — он сделал паузу, его глаза игриво блеснули, — …о любви. О любви к науке.

Шарлотта вздохнула. Это было ещё хуже, чем она предполагала.

— Любовь к науке — это оксюморон. Наука не требует любви. Она требует строгости, доказательств и повторяемости результатов. То, что вы называете «любовью» — это просто устойчивый интерес, подпитываемый дофаминовыми всплесками при получении новых данных.

Он смотрел на неё с странным, заинтригованным выражением лица, будто рассматривал редкий вид бабочки.

— Боже. Вы действительно в это верите, не так ли? Что всё сводится к химии и алгоритмам.

— Я не «верю». Я опираюсь на данные. И данные, мистер Уилсон, не оставляют места для сантиментов.

В этот момент в лабораторию заглянула Эмили, младший лаборант. Увидев Льюиса, она зарделась.

— О, мистер Уилсон! Я так люблю ваши работы! Особенно серию про львов в Серенгети!

Льюис повернулся к ней, и его улыбка стала на тридцать процентов ярче. Расчётливая демонстрация зубов, отметила про себя Шарлотта.

— Эмили, прекрасная Эмили! Львы — мои старые знакомые. Но поверьте, то, что я вижу здесь, в вашей лаборатории… это куда более загадочно и прекрасно.

Эмили засмеялась. Шарлотта наблюдала за этим обменом сигналами с холодным любопытством. Явный признак ухаживания. Примитивно.

— Доктор Браун, — снова обратился к ней Льюис, поймав её взгляд. — Я предлагаю пари.

— Я не играю в азартные игры. Вероятности всегда против игрока.

— Не в деньгах. В знаниях. Я бьюсь об заклад, что за время нашей совместной работы я найду хоть одну вещь, которую вы не сможете объяснить своей наукой. Одну-единственную, иррациональную, безумную и совершенно нелогичную вещь, которая заставит ваш строгий мир пошатнуться.

Шарлотта посмотрела на его самоуверенное лицо, на его вызывающую улыбку. Это было не просто раздражение. Это был вызов её системе миропонимания.

— Это невозможно, — холодно ответила она. — Но если это заставит вас выполнить свою работу без дальнейших философских экскурсов, я принимаю ваш вызов. Подготовьте своё оборудование. Завтра в 8:00 утра мы начинаем. И опоздания недопустимы.

— Как скажете, доктор, — он сделал ей легкий, почти насмешливый кивок и направился к выходу, бросив на прощание: — Обещаю, будет весело.