Лондвисс для Марты

XXV. «Гномы красят потолок!»

XXV. «Гномы красят потолок!»

Видимо, беда обычно не приходит одна потому, что лишь вторая может придать человеку сил пережить первую. Такова, вероятно, горькая милость судьбы.

Сударь Томас, отобранный у меня морем, навсегда остался жить в моем сердце: самым прекрасным – душою, самым безупречным джентльменом страны Офширно!

Но со временем реальный образ любимого сильно размылся в моей памяти – размылся соленой водой ежедневных проблем выживания. Образ моего Томаса стал сказочным призраком Сударя Давней Мечты...

В том страшном декабре меня словно замкнуло в сером каменном мешке. Ни дверей, ни окон, ни просвета, ни желаний, ни мечтаний. Дымчатая пустота, огражденная серостью хладных стен.

Как ни ластилась ко мне Миффи, пытаясь утешить; как ни топала ногами опекунша, ругая за слабоволие, – я не могла стряхнуть с себя унылое безразличие. Да и не хотела. Я совсем ничего не хотела – ни жить, ни умирать.

Почти неосознанно я продолжала кое-как физически существовать в реальном мире. Ела, пила. Купалась в жестяной лохани. Спала – без снов и без страха. Мыла в ведре лапы нырвольфа; затягивала подвязки пинеток на лапах Миффи. Закутавшись в шубку и в шали, часами гуляла с собакою по деревушке.

Повсюду шла шумная подготовка к Рождеству. День изо дня жители украшали свои елочки и свои дома золотистыми новогодними побрякушками. Выставляли на главные окна горшки с зацветшей пуансеттией – с красной «рождественской звездой». Забивали жирных гусынь. И спорили, сколько в точности надо бренди, чтобы удачно поджечь фруктовый пудинг.

Мои глаза без раздражения наблюдали за ярмарками, на которые меня насильно возила опекунша; и за пышными торжествами, на которые в наш домик приглашались избранные соседи; и за веселыми лицами уборщиц, одариваемых мною, – ведь леди Матильда щедро выделила мне «праздничные наличные», чтобы меня подбодрить!

Я не сердилась на людей за их черствое непонимание моей беды. Меня ничто более не заботило. Было так, словно моя душа утонула вместе с Томасом – и покоится на проклятом дне мертвого моря...

Я часто стояла близ весело полыхавшего камина. Стояла под венком омелы, подвешенным к потолочной балке. И думала без эмоций: «Какой смысл во всём этом?.. Мне некого целовать под омелой. Мне незачем к чему-либо стремиться. Жизнь – пустота...»

Миффи тихонько скулила. Но собачья тоска меня не волновала. Моя симпатия к Миффи стала просто привычкой. А все земные привычки казались мне в том декабре – бессмыслицей...

Итак, на четвертый день главного зимнего празднества, я стояла под омелой – и тупо глядела на ее белые ягоды, якобы способные отгонять злых духов.

– Мисс Марта! Мисс Марта! – вдруг, затрясши меня за рукав шерстяного платья, закричала мне в ухо Стальна. – Худо дело! Хозяйка-то – при смерти, видать!

Сделав усилие, чтобы понять, о ком и о чем идет речь, я вяло спросила:

– Стальна, зачем ты выдумываешь? У леди Матильды просто часто болит голова. Она еще не так стара, чтобы...

И тут я осознала: «О, нет! Леди Матильда достаточно стара для встречи со смертью! Уже не говоря о том, что смерть может забрать и тех, кто недостаточно стар! О, небеса!»

Так промелькнула короткая молния в серой дымке каменного мешка моего безразличия. Первая золотая молния пробуждения.

Слегка заволновавшись, я побрела в спальную леди Матильды. Всё еще не веря, что Стальна права. Увы! Служанка не преувеличивала.

Моя опекунша неподвижно лежала на постели – подобно трупу; раскрывши рот и закативши глаза. То, что миссис Томпсон-Клерк – еще жива, угадывалось лишь по сиплому посвисту, доносившемуся из глубины ее тела. Звук был таким, будто бы шел не изо рта, а из потустороннего мира, – неясным, тревожным, еле уловимым.

– Вот, мисс Марта! Кончается, видать! – проныла Стальна. – Несладко вышло!

Я отослала служанку за лекарем. А сама запустила в спальную нашу Миффи.

– Миффи! Что с ней? – спросила я.

Собака обнюхала хозяйку. Плюхнулась на пол. Растянулась плашмя. Уложила на передние лапы морду. И закрыла глаза.

– Она будет жить? – спросила я.

Миффи подняла голову. Красные глаза слезились. Собака не улыбалась. Молчала.

– Ясно, – сказала я. – И что прикажешь мне делать?..

Но Миффи не умела приказывать. Она умела только любить и защищать. А защитить от смерти свою хозяйку она не могла. И потому просто лежала на животе – и еле слышно скулила.

Вскоре пришел лекарь. Сильно хромая и громко кашляя, он вторгся в обитель смерти.

Сударь Андарсон сначала зачем-то вымыл руки, а уж затем ощупал леди Матильду.

– Поздно! – сказал он строго. – Кончается! Надо только...

Он умолк. Поразмыслил. Пояснил: как мыть, как поить; как ждать конца.

Стальна усиленно кивала – и пыжилась так, будто бы от ее стараний хоть что-то зависело на самом деле.

– Как скоро? – зачем-то спросила я.

– Сутки, двое... – нехотя отозвался лекарь. Вынул платок. Утер им и нос, и глаза.

Он плакал. Ревела Стальна. Миффи стонала.

Одна я стояла, смотрела на их слезы и думала: «Просто смерть. Тут не о чем плакать. Старость...»

На другое утро я смирно сидела подле полумертвой старухи; отирала ее уродливое лицо платком, смоченным в яблочном уксусе, сильно разбавленном водой.

Стальна готовила завтрак, шумно стуча лопаточкой по сковородке. С кухни до меня доносился аромат горячего омлета с грибами и ветчиной...

Внезапно леди Матильда ожила, дернулась всем телом. И, вперив взор мутных глаз в потолок, проскрипела: «Гномы красят потолок! Марта, девочка! Гномы красят потолок!»