Лорд для падшей леди

Глава 1. Последний вздох Фэрчайлда

Лондонский туман, густой и серый, словно погребальный саван, окутал Беркли-сквер, заглядывая в высокие, некогда сияющие окна особняка Фэрчайлдов. Внутри, в просторной спальне второго этажа, царила тишина, прерываемая лишь хриплым, мучительным дыханием умирающего. Воздух был тяжел от запахов лекарств, воска и неминуемого конца.
Элеонора Фэрчайлд, бледная как мраморная статуя скорби, сидела у изголовья огромной кровати под выцветшим дамасским балдахином. Ее тонкие, изящные пальцы, лишенные привычных фамильных перстней, сжимали руку отца. Руку, которая когда-то была символом силы и уверенности, подписывающей контракты, управляющей империей, нежно поправлявшей ее волосы. Теперь она была хрупкой, прозрачной, с синеватыми прожилками вен, холодной и легкой, как осенний лист. Каждый вздох сэра Реджинальда Фэрчайлда отдавался ледяной иглой в ее собственном сердце.
"Всего год назад…" Мысль пронеслась, тупая и ноющая. Этот дом был полон жизни. Балы, где кружились в вальсе под хрустальные люстры; смех, льющееся шампанское, шепот восхищения в ее адрес; зимний сад, где мама… "Мама. Элеонора сжала губы. Мама умерла прошлой зимой. От чахотки. И с ее уходом мир отца начал крениться. Он стал замкнутым, рассеянным, говорил о «временных трудностях», «неудачных вложениях». Она видела, как он потел над счетами, как сгорбился под тяжестью невидимого ей груза. Но он всегда отмахивался: «Не твоя забота, Элли. Фэрчайлды выстоят. Я все устрою». Она верила. Она должна была верить. Ведь он был ее скалой, ее последней опорой.
Особняк вокруг них дышал неблагополучием, которое она старалась не замечать. Шелковые обои в нежно-голубую полоску поблекли, местами отставали от стен. Некоторые дорогие безделушки исчезли – «отданы в чистку», как говорил отец. Персидские ковры были свернуты в углу – «чтобы не выцветали». Зеркала в золоченых рамах тускло отражали пустые места на стенах, где когда-то висели портреты предков. Пыль лежала толстым слоем на резных консолях. Запах воска и ладана пытался перебить запах сырости и лекарств. Величественная лестница из темного дуба казалась теперь лишь дорогой в неопределенность. Но Элеонора цеплялась за иллюзию. Пока был жив отец, был жив и дом Фэрчайлдов.

– Элеонора…

Хриплый шепот, полный невыразимой муки, разорвал тишину.

Она наклонилась, впиваясь взглядом в его лицо. Лицо, когда-то исполненное достоинства, теперь было изможденным. Глаза, тусклые и глубоко запавшие, с трудом нашли ее.

– Я здесь, папа. Я с тобой, – ее голос дрогнул, звуча неестественно громко в гнетущей тишине.
Он слабо сжал ее пальцы. Казалось, он собрал последние капли сил.

– Прости…

Прошептал он. Слово вырвалось с хрипом, словно из самой глубины его израненной души.

– Прости… меня…

Элеонора замерла. Ледяная волна прокатилась по спине. Прости? За что? За то, что умирает? За то, что не спас маму? За его молчание? За эту гнетущую атмосферу упадка, в которой она боялась признаться даже себе?

– Папа… что? За что мне тебя прощать?

Она умоляюще смотрела на него, пытаясь поймать его мутнеющий взгляд.

– Ты сделал все, что мог! Ты мой отец!

Но он словно не слышал. Его взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, за пределы жизни. В глазах мелькнул немой ужас, глубокая, невысказанная боль.

– Не знала…

Прохрипел он, едва шевеля губами.

– Не знала… и… не должна…

Дыхание стало прерывистым, поверхностным, как трепет крыльев умирающей птицы.

– Опасно…

– Что опасно, папа? Что я не знаю?

Элеонора вскочила, прижимая его руку к щеке, чувствуя, как тепло жизни покидает ее.

– Пожалуйста! Скажи!

Но сэр Реджинальд Фэрчайлд уже не мог ответить. Его взгляд остекленел. Глаза закатились. Грудная клетка судорожно вздыбилась в последней, тщетной попытке вдохнуть… и замерла. Рука в ее руках обмякла, став внезапно невыносимо тяжелой. Хрип прекратился. Воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, которую лишь подчеркивал монотонный стук дождя по стеклу.
Элеонора застыла. Мир сузился до точки – до этого холодного, безжизненного лица, до безмолвного вопроса: «За что?» и зловещего шепота: «Опасно…». Слезы хлынули беззвучным потоком, оставляя темные следы на простыне. Она рыдала, сотрясаясь от горя, от ужасающей пустоты, от непонятного предупреждения, висевшего в воздухе ядовитым туманом. Она осталась одна. Совершенно одна в огромном, молчаливом доме, полном теней и невысказанных тайн.