Лорд и не та самая

Глава первая. В которой призрак обретает плоть и сомнительные манеры

Солнце уже давно зашло. Тишина. Она умерла.

Эти слова, отстукивая такт мрачным маршем, уже год звучали в голове лорда Эдриана Монтегю. Они были тише шелеста листвы в родовом парке и громче пушечного салюта на королевском смотре. Они были фоном его жизни, её единственным смыслом — нести этот траур, как носят доспехи. Он стал ходячей жалобной песней, готической поэмой в отлично сшитом фраке и цилиндре, который он, к досаде своей матери, отказывался менять на более весёлые цвета.

Именно с этих слов он и начал бы свои мемуары, если бы когда-нибудь решил их писать. «Солнце зашло. Тишина. Она умерла». И всё. Больше нечего было сказать. Весь последующий мир был лишь блёклой ремаркой на полях этой главной фразы.

Вечер был душным даже для Лондона. Воздух в библиотеке особняка на Беркли-сквер застыл, пропитанный запахом старой кожи, воска и неподвижной печали. Эдриан стоял у камина, в котором не горел огонь даже в такую сырость. Холод исходил изнутри, и растопить его не могло никакое пламя.

— Эдриан, — голос матери, леди Монтегю, прозвучал как скрип неоткрываемой давно двери. — Завтра приём у леди Далримпл. Ты обязан присутствовать.
— Я в трауре, матушка.
— Твой траур, дорогой, пережил все сроки. Тебе двадцать восемь. Поместье нуждается в наследнике. А я — во внуках, пока не разучилась отличать погремушку от печати.

Он не ответил. Его взгляд скользил по корешкам книг, не видя названий. Он видел другое: смеющиеся глаза цвета лесного ручья, прядь каштановых волос, выбившуюся из строгой причёски, наспех набросанный карандашный портрет, который он носил в кармане у сердца. Лилиан. Простая компаньонка его кузины, с душой поэтессы и тихим, как утренний туман, голосом. Умершая от внезапной горячки накануне того дня, когда он, презрев все условности, собирался просить её руки.

Его спасала только эта тишина. Тишина и уверенность, что ничего, кроме памяти о ней, ему не нужно.

На следующий день он всё же поехал. Не из-за уговоров матери, а потому что обещал своему единственному другу, скептически настроенному виконту Харроу, «хотя бы показать лицо, чтобы сплетни о твоём затворничестве не переросли в слухи о проказе».

Бал у леди Далримпл был тем, от чего у него сводило скулы: море кринолинов, гул сотен голосов, сверкание люстр, навязчивые ароматы духов и цветов. Он прижался к колонне, как корабль к спасительному рифу, наблюдая за этим бессмысленным водоворотом. Вот кружится его кузина, Шарлотта, вся в розовом и оживлении. Рядом с ней — какая-то новая компаньонка, лицо которой было скрыто от него толпой кавалереров.

И тогда он услышал смех.

Ясный, звонкий, абсолютно лишённый придворной жеманности. Смех, который резанул по нервам, как стекло по шёлку. Смех, который он слышал только в кошмарах, потому что он принадлежал…

Эдриан замер. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах тот самый гул, но теперь уже внутренний. Он медленно, с трудом переведя взгляд, нашёл источник звука.

Это была она.

Тот же овал лица. Те же каштановые волосы, уложенные, правда, не в простую гладкую причёску, а в какую-то модную, слегка небрежную туму из локонов. Те же самые глаза. Но в них не было знакомой стыдливой глубины. В них горел огонь. Азарт. Безудержное, жадное любопытство. Она что-то оживлённо говорила группе молодых людей, жестикулируя веером так энергично, что тот грозился взлететь, как птица.

— Кто… это? — хрипло спросил он у проходившего мимо знакомого денди.
— А, новое увлечение твоей кузины! — тот щёлкал языком. — Какая-то дальняя родственница из северного графства. Симпатичная пташка, но манеры… весьма оригинальные. Совсем дикарка, но, надо признать, забавная. Зовут Лилиан Эштон.

Мир рухнул. Не со скрежетом, а с тем оглушительным звоном тишины, что раздаётся после взрыва. Лилиан.

Он не помнил, как пересек зал. Люди расступались перед его бледным, искажённым невыразимой мукой лицом. Он остановился в двух шагах от неё. Она, почувствовав на себе тяжесть его взгляда, обернулась.

Их глаза встретились. В его — шок, неверие, безумная надежда. В её — мимолётное любопытство, быстро сменившееся вежливой, светской улыбкой незнакомки.

— Сударыня, — голос Эдриана звучал чужим, сдавленным. — Вы… вы живы.

Улыбка на её лице дрогнула, сменилась лёгким недоумением. Она окинула его быстрым оценивающим взглядом: тёмный фрак, безупречный, но безрадостный, лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не печать скорби. Опасный тип. Трагический герой. В её личном, мысленном рейтинге холостяков сезона такие шли со знаком «минус» — слишком много драмы.

— Кажется, вы принимаете меня за кого-то другого, милорд, — её голос! Тот самый тембр, но интонации… Слишком уверенные. Сливая весёлые. — Мы не знакомы.
— Лилиан, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся боль. — Это я. Эдриан. Ты не узнаёшь?

В глазах «Лилиан» промелькнула искра паники, быстро задавленной железной волей. О Боже, вот оно. Первый сумасшедший. Надо быстрее выкручиваться. В её голове пронеслось: «Правило №1 для попаданки: если тебя путают с покойницей, не паникуй. Вежливо отрицай и меняй тему».

— Милорд Эдриан, — она сделала лёгкий, безукоризненный реверанс, вызубренный за неделю мучительных тренировок перед зеркалом. — Я, конечно, польщена… вашим вниманием. Но уверяю вас, я в полном здравии и не имела чести умирать. А теперь извините, меня ждёт танец.

Она повернулась к нему спиной, тем самым каскадом локонов, и взяла под руку ближайшего, ошарашенного происходящим виконтика. Эдриан остался стоять, как призрак среди веселья, глядя ей вслед.

Он видел, как она танцует. Его Лилиан танцевала легко, но сдержанно, будто боялась занять лишнее место. Эта — танцевала с размахом, с улыбкой до ушей, ловя восхищённые взгляды и явно наслаждаясь каждым пируэтом. Она не спотыкалась о подол, а будто парила над ним.

Потом, во время ужина, он слышал, как она за соседним столом оживлённо обсуждала с Шарлоттой не поэзию Байрона, а последнюю парижскую моду на рукава. Слышал её звонкий смех в ответ на плоскую шутку какого-то майора.