Лорд и не та самая

Глава пятая. Правила игры меняются

На следующее утро в доме леди Шарлотты царила атмосфера сдержанной истерии.

— Лили, милая, ты просто покорила всех! — восторженно щебетала хозяйка, размахивая письмом с приглашением на чай. — Леди Элсмир пишет, что твой танец был самым восхитительным событием сезона! Правда, она советует впредь «соблюдать умеренность», но это же зависть! И лорд Монтегю… О, этот жест! Такой рыцарский, такой… собственный! Все только об этом и говорят!

Лиза, сидя за завтраком и пытаясь проглотить кусок тоста, чувствовала себя так, будто её публично раздели, а потом закутали в колючее одеяло. Лесть Шарлотты была искренней, но наивной. Она не понимала подтекста. Лиза же понимала прекрасно. «Такой собственный» — вот ключевое слово. Эдриан метил территорию. И теперь, как он и предсказал, она оказалась в золотой клетке его покровительства.

Первый звонок прозвенел днём. Виконт Сент-Джон, её самый перспективный (пусть и скучный) жених, прислал вежливую, но твёрдую записку, в которой «с глубочайшим сожалением» отменял совместную прогулку в Риджентс-парк, сославшись на внезапную мигрень. Это была отговорка, и Лиза знала это. Его напугала тень графа Монтегю.

Второй удар нанёс майор Брайтмор, который, встретив её с Шарлоттой на променаде, поклонился с преувеличенной почтительностью, назвал «сияющей звездой, ослепившей даже самого сумрачного из наших львов» и поспешил ретироваться, не предложив руку. Даже он, обычно такой бесцеремонный, теперь видел в ней не забавную диковинку, а опасный, помеченный объект.

К вечеру пришло приглашение от самой герцогини Лэнгфорд — женщины, известной своим строгим моральным обликом и влиянием. Не на бал, а на скромный семейный обед. Это было признание другого рода. Герцогиня явно хотела рассмотреть вблизи ту, что смогла расшевелить знаменитого затворника. Лиза поняла: её теперь воспринимают не как невесту, а как курьёз. Как потенциальную любовницу графа Монтегю.

— Я в ловушке, — прошептала она, глядя в окно на дождливый лондонский вечер. Его сюртук, который она с неохотой вернула слуге утром, будто всё ещё лежал на её плечах невидимой тяжестью. Она ненавидела эту тяжесть. Ненавидела его за то, что он её на себя взвалил. И в то же время… вспоминала тепло той ткани и безумный блеск его глаз на террасе. «Вы как болезнь».

Ей нужно было действовать. Сидеть сложа руки и ждать, пока её репутация окончательно застынет в этой новой, нежеланной форме, было нельзя. Если Эдриан думал, что поставил её в безвыходное положение, он жестоко ошибался. У неё ещё был козырь в рукаве. Правда. Или та её часть, которую она могла раскрыть, не сойдя за сумасшедшую.

Эдриан же, напротив, впервые за год чувствовал нечто отдалённо напоминающее удовлетворение. Пусть гложущее, ядовитое, но удовлетворение. Его план сработал. Она была в относительной безопасности от волокит вроде Фоули (который, как он узнал, был весьма раздосадован, но не стал ссориться с Монтегю из-за девчонки). Более того, он выбил у неё почву из-под ног. Теперь она зависела от него. Её амбициозные планы по устройству «идеального» замужества были разрушены. Она должна была понять, что единственный путь — это честность с ним.

Однако это удовлетворение омрачалось двумя факторами. Первый — его собственные, всё более запутанные чувства. Он ловил себя на том, что думает не о том, как вывести её на чистую воду, а о том, как она выглядела в пылу танца. О блеске её кожи при свечах. О дерзкой искорке в глазах, когда она парировала его уколы. Он сравнивал эти воспоминания с бледными, словно выцветшими от времени образами Лилиан. И образы Лилиан тускнели, теряли краски, становясь похожими на акварельный эскиз, тогда как новая Лили была картиной, написанной маслом — сочной, контрастной, местами грубой, но невероятно живой.

Второй фактор был его друг, виконт Харроу. Тот явился к нему в кабинет без приглашения, уселся в кресло и, закурив сигару, изрёк:
— Ну, старина, ты устроил представление похлеще, чем в Друри-Лейн. Весь город только и говорит, что о твоём рыцарском жесте к этой… нортумберлендской дикарке. Ты понимаешь, что теперь она обречена? Ни один порядочный человек не посмотрит в её сторону серьёзно, если ты публично не отречёшься от своих претензий. Что, собственно, и было твоей целью, я полагаю?

Эдриан хмуро смотрел в камин.
— Я защищал её от Фоули.
— От Фоули защищают, приставив к ней пару здоровенных лакеев, а не набрасывая на неё свой сюртук на глазах у всего света, — парировал Харроу. — Ты её пометил. Как волк метит территорию. Признайся, тебя задело, что она всем так нравится? Что она сияет без тебя?
— Не говори глупостей.
— Я говорю то, что вижу. Ты двенадцать месяцев хоронил себя заживо, а теперь, когда появился кто-то, кто вытаскивает тебя из склепа пинком под зад, ты злишься. И хочешь контролировать этот процесс. Опасно, друг мой. Очень опасно играть с живым человеком, как с шахматной фигуркой.

Эдриан ничего не ответил. Харроу, как всегда, бил в самую суть. Он встал и подошёл к окну. На улице моросил дождь.
— Что я должен сделать?
— Решить, что для тебя важнее: твоё мщение призраку прошлого или… интерес к весьма необычной девушке, которая, замечу, не является тем призраком. Если первое — продолжай давить, пока она не сломается или не признается в обмане. Если второе — будь готов, что эта игра может обернуться против тебя самым неожиданным образом. Она, насколько я понял, не из тех, кто ломается.

Решение пришло от самой Лизы. Через два дня после ассамблеи ему вручили письмо. Конверт был простой, почерк — ровный, женский, но без изысков. «Лорду Эдриану Монтегю. От Л. Эштон».

Он вскрыл его с странным замиранием сердца.

«Милорд,
Наше последнее взаимодействие, как вы, несомненно, понимаете, поставило меня в двусмысленное положение. Поскольку вы настаиваете на «правде», я готова предоставить вам часть её — ту, что не повредит моей репутации далее уже нанесённого ущерба. Я предлагаю встречу на нейтральной территории. Завтра, в четыре часа, в читальном зале Британского музея (зал греческих древностей). Там, как правило, немноголюдно. Если вы согласны, будьте так любезны, не сопровождайте себя свитой и не устраивайте сцен. Я приду одна.
С уважением, Л. Эштон».